Рецензия по произведению А.И. Солженицын Гроза в горах

Солженицин Рецензия на рассказ На изломах

Рецензия по произведению А.И. Солженицын Гроза в горах

Солженицин Рецензия на рассказ На изломах

Подошло к концу 20-е столетие, которое было отмечено трагическими событиями, повлиявшими на жизнь страны и на судь-бы живущих в ней. Век революций, войн, изломов, катаклизмов, так по праву может быть охарактеризован век ХХ-ый. Многие писатели напористо вступали в литерату-ру в конце 70-х — начале 80-х годов, но мало кто остался.

Хотя есть и ныне жи-вущие современные писатели, вошедшие в историю отечественной словесности второй половины нашего века. Их при-сутствие в литературе по-прежнему ощу-тимо, даже если их произведения не часто появляются на страницах периодики и не так часто выходят отдельными издания-ми.

Эти писатели прошли через испыта-ния нынешнего социального излома без ущерба для творческой воли. Ситуация в обществе и состояние умов сегодня таковы, что даже А. Солже-ницын оказался оттеснённым на второй план. В 1994 году он возвратился в Рос-сию из вынужденной эмиграции. Его творческий путь — особенно в жанре публицистики — продолжается.

Сейчас он явно очень многое уточняет на своём пути самопознания, раздумий о грядущем обустройстве России. Писатель иначе подходит к трактовке судеб своих героев. Время разрушения исторических устоев России под любыми лозунгами прошло.

Солженицын никогда не был просто писателем, он был ещё и гражданином, и философом, и историком, и «пророком-проповедником» (как он сам себя всегда называл). Все его произведения нераз-рывно связаны с судьбой страны, с боля-ми её и невзгодами; все пронизаны граж-данской тревогой.

И мы не ждём от него остросюжетного детектива или любовно-го романа, а ждём солженицынского углублённого и пристального анализа, куда неразъёмно вплавлено раздумье, что, несомненно, важнее прямого ответа на любой вопрос. Моё внимание привлёк «двухчаст-ный» рассказ Солженицына «На изло-мах», напечатанный в журнале «Новый мир» в 1996 году.

В нём автор сумел дать ответ на вопросы читателей о смысле бытия, вторгнувшись в нервный эпицентр действительности, реально оценив проис-ходящее. Солженицын называет рассказ «На изломах», что значит в момент самых крутых социально-исторических сдвигов, в самые критические минуты личного и общественного существования.

Так, неожиданно, одним из героев рассказа становится талантливый деятель отечест-венного ВПК, промышленный заправила, сумевший устоять не только во времена былые, но и во времена новые не дать погибнуть своему детищу — заводу. Другой герой, более молодой, достиг-ший высот финансового Олимпа.

Он глава крупного провинциального банка, который хотят повалить конкуренты, используя все возможные средства, вплоть до покушения на жизнь Алексея. В прошлом этот разносторонне одарённый Толковянов «вздорил» с государством, а теперь вынужден идти просить у него защиты.

Найдёт ли? Оба персонажа для Солженицына — воплощение национальной талантливости и упорства, непоказной любви к стране, которую они могли бы и покинуть, пото-му что нигде не пропали бы, да только не лежит сердце к «загранице». Хочется, чтоб здесь было хорошо, да и честолюбия достаточно, чтоб не мириться с унижени-ем бегства.

Оба не желают уступать даже в самых трудных условиях, в которых вынуждены — в силу извечной российской нескладицы — самореализовываться. Поэтому и держатся друг за друга. Похоже, на них и уповает Солжени-цын, на эту элиту, плоть от плоти народ-ной.

И что характерно, на прошлое своего «вэпэкашника» он закрывает глаза: ведь не уронил национальной гордости, не уступил никому первенства. Но и новоиспечённого банкира он не обвиняет в том, что деньги в банке народ-ные, что богатеет тот, когда население нищает. Солженицын понимает одно: как бы ни было, а без талантов такого рода, без их хозяйской разворотливости не обойтись.

Его надежда — в том, что всё нормализуется, обретёт цивилизованные формы, и обретёт их именно трудами и усилиями таких вот молодых и немоло-дых старателей, для которых чувство свободы неразрывно связано с чувством самоуважения и желанием самореализо-ваться в родной стране. Надежды на восстановление и обнов-ление России звучат и у других современ-ных писателей. В произведениях В. Ас-тафьева, В. Распутина. Но безусловно то, что «На изломах» стоит особняком, решая эту проблему в ином ключе. Рассказ современен и достаточно лёгок для восприятия. В нём Солженицын в доступной форме сумел выразить слож-ную идею возрождения страны, возрож-дения уважения к человеческой личности. Будет ли Россия домом для живущих в ней? В этом, как мне кажется, нерв раз-думий всех современных писателей. Это их главная тревога. Но и мы часто заду-мываемся о судьбе своей родины, а отве-ты ищем у великих мира сего.

просмотров: 1186 «Ваш Магазин» Книга в подарок, подарочные книжные издания.

Москва. Прошлое и настоящее, 2017 г.Павлинов П.С. Прекрасно иллюстрированное, подарочное издание в футляре. Москва — город очень древний. Каждое из почти девяти столетий жизни столицы вносило что-то новое в ее облик, нередко из-за пожаров или по воле правителей в корне его меняя. То, как выглядела Москва на фотографиях сто лет назад и…Цена: 2 931 руб.
Казан, мангал и другие мужские удовольствия, 2020 г.Ханкишиев Сталик Вот уже много лет STALIC — что называется, «гуру» русского гастрономиче­ского интернета, звезда и легенда самых популярных кулинарных сайтов и форумов. На самом деле под этим псевдонимом скрывается живой человек: его зовут Сталик Ханкишиев, и большую часть жизни он прожил в…Цена: 2 079 руб.
Москва. История. Архитектура. Искусство (на итальянском языке), 2016 г. Альбом — сувенир рассказывает о Кремле, Красной площади, Москве, Московском метро и Троице-Сергиевой Лавре.Цена: 956 руб.
Самые известные шедевры мировой архитектуры, 2011 г.Пантилеева А.И. Это издание знакомит читателя с самыми знаменитыми шедеврами мировой архитектуры. Читатель любого возраста найдет в этой серии что-то интересное для себя: будь то памятники архитектуры или шедевры живописи, события истории или многообразие природы.Цена: 350 руб.
Монеты России: от Владимира до Владимира, 2019 г.Ларин-Подольский Игорь Александрович, Сова Татьяна Рауфовна Великолепное подарочное издание, которое станет прекрасным подарком как начинающим коллекционерам, так и всем, кто интересуется историей России. На страницах этой уникальной энциклопедии представлена история отечественной денежной системы — от эпохи Древней Руси до наших дней….Цена: 1 269 руб.

Search All Amazon* UK* DE* FR* JP* CA* CN* IT* ES* IN* BR* MX

Источник: http://www.bookposter.ru/sochinenia/36615.shtml

Когда пишем на уроке миниатюры,почему-то верится, что кто-то из моих

учеников должен непременно писать похожие«крохотки», короткие, мудрые, наполненные глубоким смыслом. Это, конечно, мечтыили фантазии учителя, но так этого хочется…Так хочется, чтобы дети быливнимательны к траве, по которой ходят, к рассвету, который встречают, кчеловеку, который рядом…
Казалось бы, все так просто, всё знакомо: небо, река, солнце, лес, тропинка — и так все мудро… «Пока можно ещё дышать после дождя под яблоней — можно ещё и пожить!»


А. И. Солженицын «Крохотки» (1958-1960)

ДЫХАНИЕ

Ночью был дождик, и сейчас переходят по небутучи, изредка брызнет слегка.

Я стою под яблоней отцветающей — и дышу. Неодна яблоня, но и травы вокруг сочают после дождя — и нет названия томусладкому духу, который напаивает воздух. Я его втягиваю всеми лёгкими, ощущаюаромат всею грудью, дышу, дышу, то с открытыми глазами, то с закрытыми — незнаю, как лучше.

Вот, пожалуй, та воля — та единственная, носамая дорогая воля, которой лишает нас тюрьма: дышать так, дышать здесь.Никакая еда на земле, никакое вино, ни даже поцелуй женщины не слаще мне этоговоздуха, этого воздуха, напоённого цветением, сыростью, свежестью.

Пусть это — только крохотный садик, сжатыйзвериными клетками пятиэтажных домов. Я перестаю слышать стрельбу мотоциклов,завывание радиол, бубны громкоговорителей. Пока можно ещё дышать после дождяпод яблоней — можно ещё и пожить!

ОЗЕРО СЕГДЕН

Об озере этом не пишут и громко не говорят. Изаложены все дороги к нему, как к волшебному замку; над всеми дорогами виситзнак запретный, простая немая чёрточка. Человек или дикий зверь, кто увидит этучёрточку над своим путём — поворачивай! Эту чёрточку ставит земная власть. Этачёрточка значит: ехать нельзя и лететь нельзя, идти нельзя и ползти нельзя.

А близ дорог в сосновой чаще сидят в засадепостовые с турчками и пистолетами.

Кружишь по лесу молчаливому, кружишь, ищешь,как просочиться к озеру, — не найдёшь, и спросить не у кого: напугали народ,никто в том лесу не бывает.

И только вслед глуховатому коровьему колокольчикупроберёшься скотьей тропой в час полуденный, в день дождливый.

И едвапроблеснёт тебе оно, громадное, меж стволов, ещё ты не добежал до него, а ужзнаешь: это местечко на земле излюбишь ты на весь свой век.

Сегденское озеро — круглое, как циркулемвырезанное. Если крикнешь с одного берега (но ты не крикнешь, чтоб тебя незаметили) — до другого только эхо размытое дойдёт. Далеко. Обомкнуто озероприбрежным лесом.

Лес ровен, дерево в дерево, не уступит ни ствола. Вышедшему кводе, видна тебе вся окружность замкнутого берега: где жёлтая полоска песка,где серый камышок ощетинился, где зелёная мурава легла.

Вода ровная-ровная,гладкая без ряби, кой где у берега в ряске, а то прозрачная белая — и белоедно.

Замкнутая вода. Замкнутый лес. Озеро в небосмотрит, небо — в озеро. И есть ли ещё что на земле — неведомо, поверх леса —не видно. А если что и есть — оно сюда не нужно, лишнее.

Вот тут бы и поселиться навсегда… Тут душа,как воздух дрожащий. Между водой и небом струилась бы, и текли бы чистыеглубокие мысли.

Нельзя. Лютый князь, злодей косоглазый,захватил озеро: вон дача его, купальни его. Злоденята ловят рыбу, бьют уток слодки. Сперва синий дымок над озером, а погодя — выстрел.

Там, за лесами, горбит и тянет вся окружнаяобласть. А сюда, чтоб никто не мешал им, — закрыты дороги, здесь рыбу и дичьразводят особо для них. Вот следы: кто-то костёр раскладывал, притушили вначале и выгнали.

Озеро пустынное. Милое озеро.

Родина… 

Утёнок

Маленький жёлтый утёнок, смешно припадая кмокрой траве беловатым брюшком и чуть не падая с тонких своих ножек, бегаетпередо мной и пищит: «Где моя мама? Где мои все?»

А у него не мама вовсе, а курица: ей подложилиутиных яиц, она их высидела между своими, грела равно всех. Сейчас переднепогодой их домик — перевёрнутую корзину без дна — отнесли под навес, накрылимешковиной. Все там, а этот затерялся. А ну-ка, маленький, иди ко мне в ладони.

И в чём тут держится душа? Не весит нисколько,глазки чёрные — как бусинки, ножки — воробьиные, чуть-чуть его сжать — и нет. Амежду тем — тёпленький. И клювик его бледно-розовый, как наманикюренный, уже разлапист.И лапки уже перепончатые, и жёлт в свою масть, и крыльца пушистые уже выпирают.И вот даже от братьев отличился характером.

А мы — мы на Венеру скоро полетим. Мы теперь,если все дружно возьмёмся — за двадцать минут целый мир перепашем.

Но никогда! — никогда, со всем нашим атомныммогуществом, мы не составим в колбе, и даже если перья и косточки нам дать, —не смонтируем вот этого невесомого жалкенького жёлтенького утёнка…

ПРАХ ПОЭТА

Теперь деревня Льгово, а прежде древний городОльгов стал на высоком обрыве над Окою: русские люди в те века после воды,питьевой и бегучей, второй облюбовывали — красоту.

Ингварь Игоревич, чудомспасшийся от братних ножей, во спасенье своё поставил здесь монастырьУспенский.

Через пойму и пойму в ясный день далеко отсюда видно, и за тридцатьпять верст на такой же крути — колокольня высокая монастыря Иоанна Богослова.

Оба их пощадил суеверный Батый.

Это место, как своё единственное, пригляделЯков Петрович Полонский и велел похоронить себя здесь. Всё нам кажется, что духнаш будет летать над могилой и озираться на тихие просторы.

Но — нет куполов, и церквей нет, от каменнойстены половина осталась и достроена дощаным забором с колючей проволокой, а надвсей древностью — вышки, пугала гадкие, до того знакомые, до того знакомые… Вворотах монастырских — вахта. Плакат: «За мир между народами!» — русскийрабочий держит на руках африканёнка.

Мы — будто ничего не понимаем. И меж бараковохраны выходной надзиратель в нижней сорочке объясняет нам:

— Монастырь тут был, в мире второй. Первый вРиме, кажется. А в Москве — уже третий. Когда детская колония здесь была, такмальчишки, они ж не разбираются, все стены изгадили, иконы побили.

А потомколхоз купил обе церкви за сорок тысяч рублей — на кирпичи, хотел шестирядныйкоровник строить. Я тоже нанимался: пятьдесят копеек платили за целый кирпич,двадцать за половинку. Только плохо кирпичи разнимались, всё комками сцементом.

Под церковью склеп открылся, архиерей лежал, сам — череп, а мантияцела. Вдвоём мы ту мантию рвали, порвать не могли…

—А вот скажите, тут по карте получается могилаПолонского, поэта. Где она?

— К Полонскому нельзя. Он—в зоне. Нельзя кнему. Да чо там смотреть? — памятник ободранный? Хотя постой, — надзирательповорачивается к жене. — Полонского-то вроде выкопали?

— Ну. В Рязань увезли, — кивает жена скрылечка, щёлкая семячки.

Надзирателю самому смешно:

— Освободился, значит…

ВЯЗОВОЕ БРЕВНО

Мы пилили дрова, взяли вязовое бревно — ивскрикнули: с тех пор как ствол в прошлом году срезали, и тащили трактором, ираспиливали его на части, и кидали в баржи и кузовы, и накатывали в штабели, исваливали на землю — а вязовое бревно не сдалось!

Оно пустило из себя свежий зелёный росток —целый будущий вяз или ветку густошумящую,

Уж бревно положили мы на козлы, как на плаху,но не решались врезаться в шею пилой: как же пилить его? Ведь оно тоже житьхочет! Ведь вот как оно хочет жить — больше нас! 

ОТРАЖЕНЬЕ В ВОДЕ

В поверхности быстрого потока не различитьотражений ни близких, ни далёких: даже если не мутен он, даже если свободен отпены — в постоянной струйчатой ряби, в неугомонной смене воды отраженьяневерны, неотчётливы, непонятны.

Лишь когда поток через реки и реки доходит доспокойного широкого устья, или в заводи остановившейся, или в озерке, где водане продрогнет, — лишь там мы видим в зеркальной глади и каждый листикприбрежного дерева, и каждое перышко тонкого облака, и налитую голубую глубьнеба.

Так и ты, так и я. Если до сих пор всё никакне увидим, всё никак не отразим бессмертную чеканную истину, — не потому ли,значит, что ещё движемся куда-то? Ещё живём?..

ГРОЗА В ГОРАХ

Она застала нас в непроглядную ночь передперевалом. Мы выползли из палаток — и затаились.

Она шла к нам через Хребет.

Всё было — тьма, ни верха, ни низа, нигоризонта. Но вспыхивала раздирающая молния, и отделялась тьма от света,выступали исполины гор, Белала-Кая и Джугутурлючат, и чёрные соснымногометровые около нас, ростом с горы. И лишь на мгновение показывалось нам,что есть уже твёрдая земля, — и снова всё было мрак и бездна.

Вспышки надвигались, чередовались блеск итьма, сиянье белое, сиянье розовое, сияние фиолетовое, и всё на тех же местахвыступали горы и сосны, поражая своей величиной, — а когда исчезали, нельзябыло поверить, что они есть.

Голос грома наполнил ущелья, и не слышен сталпостоянный рёв рек. Стрелами Саваофа молнии падали сверху в Хребет, и дробилисьв змейки, в струйки, как бы разбрызгиваясь о скалы или поражая и разбрызгиваятам что живое.

И мы… мы забыли бояться молнии, грома иливня — подобно капле морской, которая не боится ведь урагана. Мы сталиничтожной и благодарной частицей этого мира. Этого мира, в первый разсоздававшегося сегодня — на наших глазах.

ГОРОД НА НЕВЕсветильниками окружаютвизантийский купол Исаакия. Три золотых гранёных шпиля перекликаются через Невуи Мойку. Львы, грифоны и сфинксы там и здесь — оберегают сокровища или дремлют.Скачет шестёрка Победы над лукавою аркою Росси. Сотни портиков, тысячи колонн,вздыбленные лошади, упирающиеся быки…

Какое счастье, что здесь ничего уже нельзяпостроить! — ни кондитерского небоскрёба втиснуть в Невский, ни пятиэтажнуюкоробку сляпать у канала Грибоедова. Ни один архитектор, самый чиновный ибездарный, употребив всё влияние, не получит участка под застройку ближе ЧёрнойРечки или Охты.

Чуждое нам — и наше самое славное великолепие!Такое наслаждение бродить теперь по этим проспектам! Но стиснув зубы,проклиная, гния в пасмурных болотах, строили русские эту красоту. Косточкинаших предков слежались, сплавились, окаменели в дворцы — желтоватые, бурые,шоколадные, зелёные.

Страшно подумать: так и наши нескладные гиблыежизни, все взрывы нашего несогласия, стоны расстрелянных и слезы жён — всё этотоже забудется начисто? Всё это тоже даст такую законченную вечную красоту?..

ШАРИК

Во дворе у нас один мальчик держит пёсикаШарика на цепи, — кутёнком его посадил, с детства.

Понёс я ему однажды куриные кости, ещё тёплые,пахучие, а тут как раз мальчик спустил беднягу побегать по двору. Снег во дворепушистый, обильный. Шарик мечется прыжками, как заяц, то на задние ноги, то напередние, из угла в угол двора, из угла в угол, и морда в снегу.

Подбежал ко мне, лохматый, меня опрыгал, костипонюхал — и прочь опять, брюхом по снегу!

Не надо мне, мол, ваших костей, — дайте толькосвободу!..

СПОСОБ ДВИГАТЬСЯ

Что был конь — играющий выгнутою спиной,рубящий копытами, с размётанной гривой, с разумным горячим глазом! Что былверблюд — двугорбый лебедь, медлительный мудрец с усмешкой познания на круглыхгубах! Что был даже черноморденький ишачок — с его терпеливой твёрдостью,живыми ласковыми ушами!

А мы избрали?.. — вот это безобразнейшее изтворений Земли, на резиновых быстрых лапах, с мёртвыми стеклянными глазами,тупым ребристым рылом, горбатое железным ящиком. Оно не проржёт о радостистепи, о запахах трав, о любви к кобылице или к хозяину. Оно постоянноскрежещет железом и плюёт, плюёт фиолетовым вонючим дымом.

Что ж, каковы мы — таков и наш способдвигаться.

СТАРОЕ ВЕДРО

Ох, да и тоскливо же бывшему фронтовикубродить по Картунскому бору.

Какая-то земля здесь такая, что восемнадцатый годсохраняются, лишь чуть обвалились, не то что полосы траншей, не то что огневыепозиции пушек — но отдельная стрелковая ячейка маленькая, где неведомый Иванхоронил своё большое тело в измызганной короткой шинельке. Брёвна с блиндажныхперекрытий за эти годы, конечно, растащили, а ямы остались ясные.

Хоть в этом самом бору я не воевал, а — рядом,в таком же. Хожу от блиндажа к блиндажу, соображаю, где что могло быть. И вдругу одного блиндажа, у выхода, наталкиваюсь на старое, восемнадцать лет лежалое,а и до тех восемнадцати уже отслужившее ведро.

Оно уж тогда было худое, в первую военнуюзиму. Может, из деревни сгоревшей подхватил его сообразительный солдатик дастенки ко дну ещё на конус смял и приладил его переходом от жестяной печки втрубу.

Вот в этом самом блиндаже в ту тревожную зиму, дней девяносто, а можетсто пятьдесят, когда фронт тут остановился, гнало худое ведро через себя дым.Оно накалялось шибко, от него руки грели, от него прикуривать можно было, ихлеб близ него подрумянивали.

Сколько дыму через себя ведро пропустило —столько и мыслей невысказанных, писем ненаписанных — от людей, уже, может быть,покойных давно.

А потом как-нибудь утром, при весёломсолнышке, боевой порядок меняли, блиндаж бросали, командир торопил свою команду— «ну! ну!» — ординарец печку порушил, втиснул её всю на машину, и колена все,а худому ведру места не нашлось. «Брось ты его, заразу! — старшина крикнул. —Там другое найдёшь!» Ехать было далеко, да и дело уж к весне поворачивало,постоял ординарец с худым ведром, вздохнул — и опустил его у входа.

И все засмеялись.

С тех пор и брёвна с блиндажа содрали, и нарыизнутри, и столик — а худое ведро так и осталось у своего блиндажа.

Стою над ним, нахлынуло. Ребята чистые, друзьяфронтовые! Чем были живы мы, и на что надеялись, и самая дружба нашабескорыстная — прошло всё дымом, и никогда уж больше не служить этому ржавому,забытому…

НА РОДИНЕ ЕСЕНИНА

Четыре деревни одна за другой однообразновытянуты вдоль улицы. Пыль. Садов нет. Нет близко и леса. Хилые палисаднички.Кой-где грубо-яркие цветные наличники. Свинья зачуханная посреди улицы чешетсяо водопроводную колонку. Мерная вереница гусей разом обёртывается вследпромчавшейся велосипедной тени и шлёт ей дружный воинственный клич. Деятельныекуры раскапывают улицу и зады, ища себе корму.

На хилый курятник похожа и магазинная будкасела Константинова. Селёдка. Всех сортов водка. Конфеты-подушечки слипшиеся,каких уже пятнадцать лет нигде не едят. Чёрных буханок булыги, увесистей вдвое,чем в городе, не ножу, а топору под стать.

В избе Есениных — убогие перегородки не допотолка, чуланчики, клетушки, даже комнатой не назовешь ни одну. В огороде —слепой сарайчик, да банька стояла прежде, сюда в темень забирался Сергей искладывал первые стихи. За пряслами — обыкновенное польце.

Я иду по деревне этой, каких много и много,где и сейчас все живущие заняты хлебом, наживой и честолюбием перед соседями, —и волнуюсь: небесный огонь опалил однажды эту окрестность, и ещё сегодня онобжигает мне щёки здесь. Я выхожу на окский косогор, смотрю вдаль и дивлюсь:неужели об этой далёкой тёмной полоске хворостовского леса можно было такзагадочно сказать:

На бору со звонами плачут глухари…?

И об этих луговых петлях спокойной Оки:

Скирды солнца в водах лонных…?

Какой же слиток таланта метнул Творец сюда, вэту избу, в это сердце деревенского драчливого парня, чтобы тот, потрясённый,нашёл столькое для красоты — у печи, в хлеву, на гумне, за околицей, — красоты,которую тысячу лет топчут и не замечают?..


КОЛХОЗНЫЙ РЮКЗАК

Когда вас в пригородном автобусе больно давятв грудь или в бок его твёрдым углом, — вы не бранитесь, а посмотрите хорошо нанего, этот лубяной плетёный короб на широком брезентовом разлохмаченном ремне.В город возят в нём молоко, творог, помидоры за себя и за двух соседок, изгорода — полета батонов на три семьи.

Он ёмок, прочен и дёшев, этот бабий рюкзак, сним не сравняются его разноцветные спортивные братья с карманчиками иблестящими пряжками. Он держит столько тяжести, что даже через телогрейку невыносит его ремня навычное крестьянское плечо.

Потому и взяли бабы такую моду: плетёнкувскидывают на середину спины, а ремень нахомучивают себе через голову. Тогдаравномерно раскладывается тяжесть по двум плечам и груди.

Братья по перу! Я не говорю: примерьте такуюкорзиночку на спину. Но если вас толкнули — езжайте в такси.

КОСТЁР И МУРАВЬИ

Я бросил в костёр гнилое брёвнышко,недосмотрел, что изнутри оно густо населено муравьями.

Затрещало бревно, вывалили муравьи и вотчаяньи забегали, забегали поверху и корёжились, сгорая в пламени. Я зацепилбрёвнышко и откатил его на край. Теперь муравьи многие спасались — бежали напесок, на сосновые иглы.

Но странно: они не убегали от костра.

Едва преодолевсвой ужас, они заворачивали, кружились и — какая-то сила влекла их назад, кпокинутой родине! — и были многие такие, кто опять взбегали на горящеебрёвнышко, метались по нему и погибали там…

МЫ-ТО НЕ УМРЁМ

А больше всего мы стали бояться мёртвых исмерти.

Если в какой семье смерть, мы стараемся неписать туда, не ходить: что говорить о ней, о смерти, мы не знаем…

Даже стыдным считается называть кладбище каксерьёзное что-то. На работе не скажешь: «на воскресник я не могу, мне, мол,моих надо навестить на кладбище». Разве это дело — навещать тех, кто есть непросит?

Перевезти покойника из города в город? — блажькакая, никто под это вагона не даст. И по городу их теперь с оркестром неносят, а быстро прокатывают на грузовике.

Когда-то на кладбищах наших по воскресеньямходили между могил, пели светло и кадили душистым ладаном. Становилось насердце примирение, рубец неизбежной смерти не сдавливал его больно. Покойникисловно чуть улыбались нам из-под зелёных холмиков: «Ничего!.. Ничего…»

А сейчас, если кладбище держится, то вывеска:«Владельцы могил! Во избежание штрафа убрать прошлогодний мусор!» Но чаще —закатывают их, равняют бульдозерами — под стадионы, под парки культуры.

А ещё есть такие, кто умер за отечество — ну,как тебе или мне ещё придётся. Этим церковь наша отводила прежде день —поминовение воинов, на поле брани убиенных. Англия их поминает в День Маков.Все народы отводят день такой — думать о тех, кто погиб за нас.

А за нас-то — за нас больше всего погибло, нодня такого у нас нет. Если на всех погибших оглядываться — кто кирпичи будеткласть? В трёх войнах теряли мы мужей, сыновей, женихов — пропадите, постылые,под деревянной крашеной тумбой, не мешайте нам жить! Мы-то ведь никогда неумрём!

ПРИСТУПАЯ КО ДНЮ

На восходе солнца выбежало тридцать молодых наполяну, расставились вразрядку все лицом к солнцу, и стали нагибаться,приседать, кланяться, ложиться ниц, простирать руки, воздевать руки,запрокидываться с колен. И так — четверть часа.

Издали можно было представить, что онимолятся.

Никого в наше время не удивляет, что человеккаждодневно служит терпеливо и внимательно телу своему.

Но оскорблены были бы, если бы так служил онсвоему духу.

Нет, это не молитва. Это — зарядка.

ПУТЕШЕСТВУЯ ВДОЛЬ ОКИ

Пройдя просёлками Средней России, начинаешьпонимать, в чём ключ умиротворяющего русского пейзажа.

Он — в церквах. Взбежавшие на пригорки,взошедшие на холмы, царевнами белыми и красными вышедшие к широким рекам,колокольнями стройными, точёными, резными поднявшиеся над соломенной и тесовойповседневностью — они издалека-издалека кивают друг другу, они из сёлразобщённых, друг другу невидимых, поднимаются к единому небу.

И где б ты в поле, в лугах ни брёл, вдали отвсякого жилья, — никогда ты не один: поверх лесной стены, стогов намётанных исамой земной округлости всегда манит тебя маковка колоколенки то из БорокЛовецких, то из Любичей, то из Гавриловского.

Но ты входишь в село и узнаёшь, что не живые —убитые приветствовали тебя издали. Кресты давно сшиблены или скривлены;ободранный купол зияет остовом поржавевших рёбер; растёт бурьян на крышах и врасщелинах стен; редко ещё сохранилось кладбище вокруг церкви; а то свалены иего кресты, выворочены могилы; заалтарные образы смыты дождями десятилетий,исписаны похабными надписями.

На паперти — бочки с соляркой, к нимразворачивается трактор. Или грузовик въехал кузовом в дверь притвора, берётмешки. В той церкви подрагивают станки. Эта — просто на замке, безмолвная. Ещёв одной и ещё в одной — клубы. «Добьёмся высоких удоев!» «Поэма о море».«Великий подвиг».

И всегда люди были корыстны, и часто недобры.Но раздавался звон вечерний, плыл над селом, над полем, над лесом. Напоминалон, что покинуть надо мелкие земные дела, отдать час и отдать мысли — вечности.Этот звон, сохранившийся нам теперь в одном только старом напеве, поднималлюдей от того, чтоб опуститься на четыре ноги.

В эти камни, в колоколенки эти, наши предкивложили всё своё лучшее, всё своё понимание жизни.

Ковыряй, Витька, долбай, не жалей! Кино будетв шесть, танцы в восемь…

МОЛИТВА

Как легко мне жить с Тобой, Господи!

Как легко мне верить в Тебя!

Когда расступается в недоумении

или сникает ум мой,

когда умнейшие люди

не видят дальше сегодняшнего вечера

и не знают, что надо делать завтра, —

Ты снисылаешь мне ясную уверенность,

что Ты есть

и что Ты позаботишься,

чтобы не все пути добра были закрыты.

На хребте славы земной

я с удивлением оглядываюсь на тот путь

через безнадёжность — сюда,

откуда и я смог послать человечеству

отблеск лучей Твоих.

И сколько надо будет,

чтобы я их ещё отразил, —

Ты дашь мне.

А сколько не успею —

значит, Ты определил это другим.

Крохотки (1958-1960). – Писались в разноевремя с 1958 по 1960, многие в связи с велосипедными поездками автора поСредней России. Попытки напечатать их на Родине в 60-х годах оказались тщетны.Ходили в самиздате. Первая публикация – журнал «Грани» (Франкфурт, 196

4, №56).

«,»author»:»ÐÐ²Ñ‚ор: Алина Костюк»,»date_published»:»2020-03-09T07:37:00.000Z»,»lead_image_url»:»http://3.bp.blogspot.com/-4K0Vt3jbq-U/UgZkPGsFm_I/AAAAAAAADd8/bh1nhOomSSk/w1200-h630-p-k-no-nu/%25D0%259F%25D1%2580%25D0%25B5%25D0%25B7%25D0%25B5%25D0%25BD%25D1%2582%25D0%25B0%25D1%2586%25D0%25B8%25D1%258F1.jpg»,»dek»:null,»next_page_url»:null,»url»:»http://999alina.blogspot.com/2014/01/blog-post_23.html»,»domain»:»999alina.blogspot.com»,»excerpt»:»ÐšÐ¾Ð³Ð´Ð° пишем на уроке миниатюры, почему-то верится, что кто-то из моих учеников должен непременно писать похожие «крохотки», короткие, м…»,»word_count»:3414,»direction»:»ltr»,»total_pages»:1,»rendered_pages»:1}

Источник: http://999alina.blogspot.com/2014/01/blog-post_23.html

Refy-free
Добавить комментарий