Эмсская депеша

Величайшая дипломатическая провокация ХIХ века

Эмсская депеша

13.07.2000 00:00:00

Отто фон Бисмарк.

ИСТОРИЯ знает самые разнообразные поводы к развязыванию войн. Пограничные инциденты, коллективные и индивидуальные теракты, оккупация территории союзного государства, объявление о мобилизации армии — вот, пожалуй, основные из них.

Если напрячь память, то можно найти и кое-что пооригинальнее. Так, к примеру, поводом к войне английских колоний Северной Америки за независимость от метрополии в 70-е годы ХVIII века явилось так называемое «бостонское чаепитие».

В 1773 году колонисты Бостона, переодетые индейцами, сбросили в воду с британских кораблей упаковки с чаем, после чего англичане закрыли в Бостоне порт, а колонисты объявили бойкот английским товарам, за чем и последовала война. Впрочем, этот случай исключение из правила.

Во всяком случае в истории Европы ХIХ века, об одной из страниц которой мы хотим рассказать.

В ХIХ веке Европа воевала слишком много, фактически постоянно. Европейские монархи не слишком затрудняли себя в поисках повода к очередной войне.

Наполеон Бонапарт, к примеру, без всяких дипломатических нот об объявлении войны просто внезапно вторгался со своей армией в ту или иную страну, а его министр иностранных дел Талейран задним числом разъяснял правительству поверженной страны, зачем это делалось.

Когда в 1802 году Наполеон завоевал Швейцарию, Талейран в специальном циркуляре разъяснил швейцарцам, что это сделано «не затем, чтобы лишить Швейцарию свободы, но затем, чтобы успокоить раздирающие ее смуты» (которых на самом деле не было).

Князь Отто фон Бисмарк не щеголял прилюдно политическим цинизмом, как это делал Талейран, он просто считал это излишним, да и его политический вес при прусском короле и германском императоре Вильгельме I был куда выше, чем вес Талейрана при Наполеоне. Бисмарк был не исполнителем воли монарха, а самостоятельным политиком.

Он доказал это неоднократно. В 1866 году, после победы Пруссии в войне против Австрии, Бисмарк не позволил Вильгельму I «поставить Австрию на колени», оккупировав Вену.

Бисмарк настоял на сравнительно легких условиях мира для Австрии с тем, чтобы обеспечить ее нейтралитет в будущем конфликте Пруссии и Франции, который год от года становился неизбежным.

Войну с Францией Бисмарк спровоцировал еще не виданным доселе в мировой истории способом: он отредактировал депешу и опубликовал ее в газетах. Почему он избрал именно такой способ провокации? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно совершить краткий экскурс в историю отношений Франции и Северо-Германского союза во второй половине 60-х годов ХIХ века.

Победив в войне с Австрией, Пруссия добилась от нее согласия на образование из 22 отдельных германских государств Северо-Германского союза. Вне Союза остались южные немецкие земли Бавария, Вюртемберг и Баден.

Франция делала все возможное, чтобы помешать Бисмарку включить эти земли в состав Северо-Германского союза. Наполеон III не хотел видеть на своих восточных границах объединенную Германию. Бисмарк понимал, что без войны эту проблему решить не удастся.

Во Франции в то время были сильны воинственные антигерманские настроения. На них-то Бисмарк и сыграл.

Появление «эмсской депеши» было вызвано скандальными событиями вокруг выдвижения принца Леопольда Гогенцоллерна (племянника Вильгельма I) на испанский престол, освободившийся после революции в Испании в 1868 году.

Бисмарк верно рассчитал, что Франция никогда не согласится на подобный вариант и в случае воцарения Леопольда в Испании начнет бряцать оружием и делать воинственные заявления в адрес Северо-Германского союза, что рано или поздно закончится войной.

Поэтому он усиленно лоббировал кандидатуру Леопольда, уверяя, однако, Европу в том, что германское правительство совершенно непричастно к претензиям Гегенцоллернов на испанский трон.

В своих циркулярах, а позже и в мемуарах Бисмарк всячески открещивался от своего участия в этой интриге, утверждая, что выдвижение принца Леопольда на испанский престол было «семейным» делом Гогенцоллернов. На самом деле Бисмарк и пришедшие ему на помощь военный министр Роон и начальник генштаба Мольтке потратили немало сил, чтобы убедить упирающегося Вильгельма I поддержать кандидатуру Леопольда.

Как Бисмарк и рассчитывал, заявка Леопольда на испанский престол вызвала бурю негодования в Париже. 6 июля 1870 года министр иностранных дел Франции герцог де Грамон восклицал: «Этого не случится, мы в этом уверены…

В противном случае мы сумели бы исполнить свой долг, не проявляя ни слабостей, ни колебаний».

После этого заявления принц Леопольд без всяких консультаций с королем и Бисмарком объявил, что отказывается от притязаний на испанский престол.

Этот шаг не входил в планы Бисмарка. Отказ Леопольда разрушил его расчеты на то, что Франция сама развяжет войну против Северо-Германского союза.

Это было принципиально важно для Бисмарка, стремившегося заручиться нейтралитетом ведущих европейских государств в будущей войне, что ему потом и удалось во многом из-за того, что нападающей стороной была именно Франция.

Трудно судить, насколько искренним был Бисмарк в своих мемуарах, когда писал о том, что по получении известия об отказе Леопольда занять испанский престол «моей первой мыслью было уйти в отставку» (Бисмарк не раз подавал Вильгельму I прошения об отставке, используя их как одно из средств давления на короля, который без своего канцлера не значил в политике ничего), однако вполне достоверно выглядит другое его мемуарное свидетельство, относящееся к тому же времени: «Войну я уже в то время считал необходимостью, уклоняться от которой с честью мы не могли».

Пока Бисмарк раздумывал, какими еще способами можно спровоцировать Францию на объявление войны, французы сами дали к этому прекрасный повод.

13 июля 1870 года к отдыхающему на эмсских водах Вильгельму I с самого утра заявился французский посол Бенедетти и передал ему довольно наглую просьбу своего министра Грамона — заверить Францию в том, что он (король) никогда не даст своего согласия, если принц Леопольд вновь выставит свою кандидатуру на испанский престол.

Король, возмущенный такой действительно дерзкой для дипломатического этикета тех времен выходкой, ответил резким отказом и прервал аудиенцию Бенедетти.

Спустя несколько минут он получил письмо от своего посла в Париже, в котором говорилось, что Грамон настаивает, чтобы Вильгельм собственноручным письмом заверил Наполеона III в отсутствии у него всяких намерений нанести ущерб интересам и достоинству Франции. Это известие окончательно вывело из себя Вильгельма I. Когда Бенедетти попросил новой аудиенции для беседы на эту тему, он отказал ему в приеме и передал через своего адъютанта, что сказал свое последнее слово.

Об этих событиях Бисмарк узнал из депеши, посланной днем из Эмса советником Абекеном. Депешу Бисмарку доставили во время обеда. Вместе с ним обедали Роон и Мольтке. Бисмарк прочитал им депешу. На двух старых вояк депеша произвела самое тяжелое впечатление.

Бисмарк вспоминал, что Роон и Мольтке были так расстроены, что «пренебрегли кушаньями и напитками». Закончив чтение, Бисмарк через какое-то время спросил у Мольтке о состоянии армии и о ее готовности к войне. Мольтке ответил в том духе, что «немедленное начало войны выгоднее, нежели оттяжка».

После этого Бисмарк тут же за обеденным столом отредактировал телеграмму и зачитал ее генералам.

Вот ее текст: «После того как известия об отречении наследного принца Гогенцоллерна были официально сообщены французскому императорскому правительству испанским королевским правительством, французский посол предъявил в Эмсе его королевскому величеству добавочное требование: уполномочить его телеграфировать в Париж, что его величество король обязывается на все будущие времена никогда не давать своего согласия, если Гогенцоллерны вернутся к своей кандидатуре. Его величество король отказался еще раз принять французского посла и приказал дежурному адъютанту передать ему, что его величество не имеет ничего более сообщить послу».

Еще современники Бисмарка заподозрили его в фальсификации «эмсской депеши». Первыми об этом стали говорить немецкие социал-демократы Либкнехт и Бебель. Либкнехт в 1891 году даже опубликовал брошюру «Эмсская депеша, или Как делаются войны».

Бисмарк же в своих мемуарах писал о том, что он только «кое-что» вычеркнул из депеши, но не прибавил к ней «ни слова». Что же вычеркнул из «эмсской депеши» Бисмарк? Прежде всего то, что могло бы указать на истинного вдохновителя появления в печати телеграммы короля.

Бисмарк вычеркнул пожелание Вильгельма I передать «на усмотрение вашего превосходительства (т.е. Бисмарка. — С. К.) вопрос о том, не следует ли сообщить как нашим представителям, так и в прессу о новом требовании Бенедетти и об отказе короля».

Чтобы усилить впечатление о непочтительности французского посланника к Вильгельму I, Бисмарк не вставил в новый текст упоминание о том, что король отвечал послу «довольно резко». Остальные сокращения не имели существенного значения.

Новая редакция эмсской депеши вывела из депрессии обедавших с Бисмарком Роона и Мольтке. Последний воскликнул: «Так-то звучит иначе; прежде она звучала сигналом к отступлению, теперь — фанфарой».

Бисмарк начал развивать перед ними свои дальнейшие планы: «Драться мы должны, если не хотим принять на себя роль побежденного без боя.

Но успех зависит во многом от тех впечатлений, какие вызовет у нас и других происхождение войны; важно, чтобы мы были теми, на кого напали, и галльское высокомерие и обидчивость помогут нам в этом…»

Дальнейшие события развернулись в самом желательном для Бисмарка направлении. Обнародование «эмсской депеши» во многих немецких газетах вызвало бурю негодования во Франции. Министр иностранных дел Грамон возмущенно кричал в парламенте, что Пруссия дала пощечину Франции.

15 июля 1870 года глава французского кабинета Эмиль Оливье потребовал от парламента кредит в 50 миллионов франков и сообщил о решении правительства призвать в армию резервистов «в ответ на вызов к войне».

Будущий президент Франции Адольф Тьер, который в 1871 году заключит мир с Пруссией и утопит в крови Парижскую коммуну, в июле 1870 года пока еще депутат парламента, был, пожалуй, единственным здравомыслящим политиком во Франции в те дни.

Он пытался убедить депутатов отказать Оливье в кредите и в призыве резервистов, утверждая, что, поскольку принц Леопольд отказался от испанской короны, свою цель французская дипломатия достигла и не следует ссориться с Пруссией из-за слов и доводить дело до разрыва по чисто формальному поводу.

Оливье отвечал на это, что он «с легким сердцем» готов нести ответственность, отныне падающую на него. В конце концов депутаты одобрили все предложения правительства, и 19 июля Франция объявила войну Северо-Германскому союзу.

Бисмарк тем временем общался с депутатами рейхстага. Ему было важно тщательно скрыть от общественности свою кропотливую закулисную работу по провоцированию Франции на объявление войны.

С присущим ему лицемерием и изворотливостью Бисмарк убедил депутатов, что во всей истории с принцем Леопольдом правительство и он лично не участвовали.

Он беззастенчиво врал, когда говорил депутатам о том, что о желании принца Леопольда занять испанский престол он узнал не от короля, а от какого-то «частного лица», что северо-германский посол из Парижа уехал сам «по личным обстоятельствам», а не был отозван правительством (на самом деле Бисмарк приказал послу покинуть Францию, будучи раздраженным его «мягкостью» по отношению к французам). Эту ложь Бисмарк разбавил дозой правды. Он не лгал, говоря о том, что решение опубликовать депешу о переговорах в Эмсе между Вильгельмом I и Бенедетти было принято правительством по желанию самого короля.

Сам Вильгельм I не ожидал, что публикация «эмсской депеши» приведет к такой быстрой войне с Францией. Прочитав отредактированный текст Бисмарка в газетах, он воскликнул: «Это же война!» Король боялся этой войны.

Бисмарк позже писал в мемуарах, что Вильгельм I вообще не должен был вести переговоры с Бенедетти, но он «предоставил свою особу монарха бессовестной обработке со стороны этого иностранного агента» во многом из-за того, что уступил давлению своей супруги королевы Августы с «ее по-женски оправдываемой боязливостью и недостававшим ей национальным чувством». Таким образом, Бисмарк использовал Вильгельма I в качестве прикрытия своих закулисных интриг против Франции.

Когда прусские генералы начали одерживать над французами победу за победой, ни одна крупная европейская держава не вступилась за Францию. Это было результатом предварительной дипломатической деятельности Бисмарка, сумевшего добиться нейтралитета России и Англии.

России он обещал нейтралитет в случае выхода ее из унизительного Парижского договора, запрещавшего ей иметь свой флот в Черном море, англичане были возмущены опубликованным по указанию Бисмарка проектом договора об аннексии Францией Бельгии.

Но самым важным было то, что именно Франция напала на Северо-Германский союз, вопреки неоднократным миролюбивым намерениям и мелким уступкам, на которые шел по отношению к ней Бисмарк (вывод прусских войск из Люксембурга в 1867 году, заявления о готовности отказаться от Баварии и создать из нее нейтральную страну и т.

д.). Редактируя «эмсскую депешу», Бисмарк не импульсивно импровизировал, а руководствовался реальными достижениями своей дипломатии и потому вышел победителем. А победителей, как известно, не судят.

Авторитет Бисмарка, даже находящегося в отставке, был в Германии столь высок, что никому (кроме социал-демократов) не пришло в голову лить на него ушаты грязи, когда в 1892 году подлинный текст «эмсской депеши» был предан огласке с трибуны рейхстага.

Источник: http://www.ng.ru/style/2000-07-13/16_provoke.html

Эмсская депеша Отто фон Бисмарка

Эмсская депеша

Для начала войны между государствами необходимо не только наличие глубоких противоречий, но и официальный повод. Порою таким поводом становятся документы дипломатической переписки.

В руках грамотных манипуляторов они действуют не хуже спускового крючка.

Одним из ярких примеров вышесказанного является история с, так называемой, «эмсской депешей«, которая послужила поводом к началу Франко-Прусской войны.

Конечно, причин для начала такой войны накопилось достаточно — причём с обеих сторон. Немцы ещё помнили оккупацию своей родины войсками Наполеона Бонапарта и желали реванша. Французы же с опаской смотрели на то, как у их границ, происходит объединение разрозненных немецких государств в единый могучий союз.

Центром объединения германских земель стала Пруссия, которой руководил «железный» канцлер Отто фон Бисмарк. После победы Пруссии над Австрией Бисмарк инициировал создание на основе 22 государств Северо-Германского союза.

Оставалось присоединить лишь южногерманские земли Баварии, Вюртемберга и Бадена, что французам, ой, как не хотелось.

Военные министры и Германии, и Франции были уверены в мощи своих армий, поэтому страстно желали проверить это на практике.

Но начинать кровавую бойню хотели далеко не все…
Хотя делами Пруссии заправлял непосредственно Бисмарк, официально главой государства был король Вильгельм I.

В 1870 году король был уже старенький (73 года) и ввязываться в войну, в отличие от своего канцлера, не хотел.

Тогда с обеих сторон началась череда провокаций.

Бисмарк начал скрытно лоббировать кандидатуру Леопольда Гогенцоллерна (племянника прусского короля) на испанский престол, опустевший после революции 1868 года.

Французам это страшно не понравилось — они считали Испанию зоной своих интересов. Заявить ноту протеста французское правительство поручило своему послу Винсенту Бенедетти.

9 июля 1870 года посол объявился в курортном городке Бад-Эмсе, где Вильгельм I поправлял своё здоровье.

На личной аудиенции Бенедетти объявил, что французский император Наполеон III недоволен притязаниями Леопольда.

На удивление, король довольно быстро согласился убедить своего племянника отказаться от испанского престола. Что и было сделано.

Узнав об этом, Бисмарк сильно разозлился. Но и французская партия войны была недовольна мягкостью прусского короля.

13 июля Бенедетти вновь появляется в Бад-Эмсе и на этот раз передаёт королю ещё более наглое требование — дать формальное обязательство, что он запретит Леопольду претендовать на испанский престол когда-либо вообще, даже если тому это снова предложат. Вильгельм I, конечно, был возмущён, но с послом обошёлся довольно вежливо, заявив, что давать таких обещаний не имеет права.

Но в тот же день Бенедетти заявился вновь, чтобы окончательно «дожать» короля. На этот раз он хотел, чтобы Вильгельм дал письменное обещание — никогда не покушаться на достоинство Франции.

Уже порядком раздражённый король в аудиенции отказал, но французский посол застал его на вокзале во время отбытия из Эмса.

Вильгельм так не хотел конфликта с Францией, что и тут ничего конкретного не сказал, предложив послу продолжить разговор уже в Берлине.

Вечером того же дня, когда Отто фон Бисмарк ужинал с военным министром фон Рооном и начальником главного штаба армии фон Мольтке, ему доставили из Эмса срочную депешу от короля с изложением всех событий, связанных с французским послом. Слишком мягкая реакция Вильгельма на дерзкое требование французов показалась столь унизительным, что у гостей тут же пропал аппетит.

И тут в голове у Бисмарка созрела коварная идея.

Он спросил своих вояк: готова ли прусская армия дать отпор Франции? Получив утвердительный ответ, канцлер удалился в кабинет, перечёл текст депеши и вычеркнул оттуда обещание короля продолжить беседу с послом в Берлине.

«Это будет красная тряпка для галльского быка» — заявил Бисмарк, предъявив отредактированную депешу своим гостям. На что фон Мольтке восхищённо воскликнул: «Вы превратили шамаду (сигнал к отступлению) в фанфару (сигнал к атаке)!».

На следующее утро исправленный текст Эмсской депеши был опубликован в газетах в следующем виде:

«Французский посол обратился к его величеству в Эмсе с просьбой разрешить ему телеграфировать в Париж, что его величество обязывается раз и навсегда не давать своего согласия, если Гогенцоллерны снова выставят свою кандидатуру. Тогда его величество отказался принять французского посла и велел передать, что более не имеет ничего сообщить ему».

Всё выглядело так, как будто Вильгельм резко и категорически отказывался обсуждать какие-либо требования французской стороны. Сам король, прочитав такой вариант депеши в газете, воскликнул: «Это же война!».

Но было уже поздно. Министр иностранных дел Франции Граман возмущённо кричал в парламенте, что Пруссия дала его стране пощёчину, и большинство депутатов были с ним согласны. 19 июля 1870 года Франция официально объявила Германии войну.

Именно этого и добивался Бисмарк. Он хотел, чтобы в будущей войне агрессором выступила именно Франция. Таким образом, он мог рассчитывать на нейтралитет в конфликте остальных европейских держав.

Отто фон Бисмарк:
«Драться мы должны, если не хотим принять на себя роль побежденного без боя. Но успех зависит во многом от тех впечатлений, какие вызовет у нас и других происхождение войны; важно, чтобы мы были теми, на кого напали, и галльское высокомерие и обидчивость помогут нам в этом…».

И, действительно, когда прусские войска одержали убедительные победы и осадили Париж, за французов никто не вступился.

В итоге Франции пришлось пойти на унизительный мирный договор, по условиям которого она обязывалась выплатить Германии 5 миллиардов франков контрибуции и самое главное — теряла территории Эльзаса и Лотарингии.
Наполеон III был низложен, а президентом Французской республики стал Адольф Тьер — чуть ли, не единственный, кто выступал в парламенте против начала Франко-Прусской войны.

Что касается Бисмарка то уже после своей отставки он, не стесняясь, поведал о том, как лихо использовал Эмсскую депешу в своих целях. Полный текст этого документа был предан огласке лишь в 1892 году.

17.08.2015

Источник: https://world-post.org/novost/?n=36

rrulibs.com

Эмсская депеша

2 июля 1870 г. испанское министерство приняло решение о вступлении на престол наследного принца Леопольда фон Гогенцоллерна[201]. Тем самым, но лишь в форме специфически испанского дела, был дан первый международно-правовой толчок вопросу, вызвавшему впоследствии войну.

Найти международно-правовой предлог для вмешательства Франции в свободу испанских королевских выборов было трудно. С тех пор как в Париже начали стремиться к войне с Пруссией, такой предлог стали нарочито искать в имени Гогенцоллерн, хотя само по себе оно не представляло для Франции ничего более угрожающего, чем всякое иное немецкое имя.

Напротив, как в Испании, так и в Германии могли даже предполагать, что в силу своих личных и семейных связей принц Леопольд будет в Париже в большей мере persona grata [лицом, пользующимся благосклонностью], нежели многие другие немецкие принцы.

Помню, как ночью, после сражения при Седане, я в глубоком мраке ехал верхом с несколькими нашими офицерами, возвращаясь с совершенного королем объезда вокруг Седана и направляясь в Доншери; отвечая на вопросы, обращенные ко мне, не знаю уж — кем именно из сопровождавших меня лиц, я заговорил о подготовке этой войны и упомянул при этом, что считал в свое время принца Леопольда вовсе не нежелательным будущим соседом в Испании для императора Наполеона; я думал, что он отправится в Мадрид через Париж, чтобы установить связь с императорской французской политикой, так как это являлось одним из предварительных условий, при которых ему пришлось бы править в Испании. Я сказал: у нас было бы гораздо больше оснований опасаться более тесного соглашения между испанской и французской короной, нежели надеяться на установление испано-германской и антифранцузской констелляции по аналогии с тем, что было при Карле V[202]; ведь испанский король мог бы вести только испанскую политику, а принц стал бы испанцем, приняв корону этой страны. Внезапно к моему изумлению из мрака послышалось энергичное возражение принца фон Гогенцоллерна, присутствия которого я никак не предполагал; он горячо протестовал против того, что нашли возможным заподозрить его в симпатиях к Франции. Этот протест посреди поля битвы при Седане был естественен для немецкого офицера и принца [из рода] Гогенцоллернов, и мне оставалось лишь ответить, что в качестве испанского короля принц мог бы руководиться лишь испанскими интересами, а таковые требовали бы, — в частности ради укрепления нового королевского дома, — осторожного отношения к могучему соседу у Пиренеев. Я просил принца извинить меня за мнение, высказанное мною, помимо моего ведома, в его присутствии.

Этот эпизод, предвосхищающий последующее изложение, свидетельствует о том, каковы были мои взгляды на данный вопрос.

Я считал этот вопрос испанским, а не германским [делом], хотя мне было бы, вероятно, радостно видеть, как немецкое имя Гогенцоллерн действенно осуществляло бы представительство монархии в Испании, и хотя я и не преминул взвесить под углом зрения наших интересов все вытекающие отсюда последствия, соблюдение чего является долгом министра иностранных дел при любом столь же важном событии в другом государстве. Сначала я думал не столько о политических, сколько об экономических выгодах, которые мог бы доставить нам испанский король немецкого происхождения. Для Испании я ждал от принца лично и от его родственных связей таких результатов, которые содействовали бы успокоению и консолидации, и у меня не было никаких оснований не желать этого испанцам. Испания принадлежит к тем немногим странам, которые по своему географическому положению и по своим политическим потребностям не имеют никаких оснований вести антигерманскую политику. Кроме того, она и в экономическом отношении как в смысле производства, так и в смысле потребления, очень подходящая страна для широкого развития [торговых] сношений с Германией. [Наличие] дружественного нам элемента в [составе] испанского правительства было бы большим преимуществом, и отвергать его a limine [с порога, т е. сразу же] не было, с точки зрения задач германской политики, никаких оснований, если не видеть соответствующего основания ь боязни, как бы не оказалась недовольной Франция. Если бы Испания в своем развитии снова заметно окрепла, чего с тех пор не наблюдалось, то факты, свидетельствующие о дружественном отношении с испанской дипломатией, могли бы оказаться полезными в мирное время; но мне казалось невероятным, чтобы при наступлении неизбежно предусматривавшейся раньше или позже германо-французской войны испанский король, как бы он этого ни хотел, оказался в состоянии проявить свои немецкие симпатии путем нападения или демонстрации против Франции. Позиция Испании после начала войны[203], которую мы навлекли на себя услужливостью германских князей, доказала обоснованность моих сомнений. Рыцарственный Сид[204] призвал бы Францию к ответу за вмешательство в свободу выбора испанского короля и не предоставил бы чужестранцам охрану испанской независимости. Эта нация, некогда столь могущественная на воде и на суше, не может теперь держать в узде соплеменное ей население Кубы[205]; как же было ожидать от нее, чтобы из любви к нам она напала на такую державу, как Франция? Ни одно испанское правительство, а тем более король-иноземец, не обладало бы достаточной властью в стране, чтобы из любви к Германии двинуть хотя бы лишь один полк к Пиренеям. Политически я относился ко всему этому вопросу довольно равнодушно. Склонность князя Антона разрешить его мирным путем в желательном направлении была сильнее моей. Мемуары его величества румынского короля обнаруживают недостаточную осведомленность относительно отдельных деталей участия министерства в [разрешении] этого вопроса. Упомянутого там совещания министров во дворце не было. Князь Антон жил во дворце в гостях у короля и пригласил государя и нескольких министров на обед; я не думаю, чтобы за столом обсуждался испанский вопрос[206]. Если герцог де Грамон*[207] стремится доказать, что я не занимал отрицательной позиции по отношению к испанскому предложению, то я не вижу оснований его опровергать. Точного текста моего письма маршалу Приму, о котором герцогу рассказывали, я уже более не помню; если я сам составлял его, чего я также уже более не помню, то едва ли я назвал бы гогенцоллернскую кандидатуру «une excellente chose» [ «замечательной штукой»], это выражение мне не свойственно. Что я считал ее «opportune» [подходящей] не «a un moment donne» [в определенный момент], а принципиально и в мирное время, — верно. Я при этом нисколько не сомневался, что внук Мюратов[208], которого с удовольствием принимали при французском дворе, обеспечит стране благосклонность Франции.

Вмешательство Франции касалось первоначально испанских, а не прусских дел; проделанная наполеоновской политикой подтасовка, посредством которой добивались превращения этого вопроса в прусский, была, с точки зрения международного права, неправомочной и провокационной; она доказала мне, что наступил момент, когда Франция стала искать ссоры с нами и готова была ухватиться за любой предлог, который казался пригодным. Я рассматривал французское вмешательство прежде всего как умаление, а следовательно, — и оскорбление Испании, и ожидал, что испанское чувство чести окажет сопротивление подобному посягательству. Когда впоследствии дело приняло такой оборот, что Франция в духе своего посягательства на испанскую независимость начала угрожать войной нам, я в течение нескольких дней ожидал, что объявление войны Испанией Франции последует за объявлением войны Францией нам. Я не был подготовлен к тому, что [столь] гордая нация, как испанская, приставив ружье к ноге, будет спокойно наблюдать из-за Пиренеев, как немцы не на жизнь, а на смерть сражаются с Францией за независимость Испании и за ее право свободно избирать себе короля. Испания с ее чувством чести, проявившая такую щепетильность в вопросе о Каролинских островах[209], попросту отступилась от нас в 1870 г. Вероятно, в обоих случаях решающее значение имели симпатии и международные связи республиканских партий.

Со стороны нашего иностранного ведомства первые же и тогда уже без всякого на то права сделанные Францией запросы относительно кандидатуры на испанский престол встретили 4 июля уклончивый — в соответствии с истиной — ответ, что министерству об этом деле ничего неизвестно.

Это было верно постольку, поскольку вопрос о согласии принца Леопольда на избрание рассматривался его величеством исключительно как семейное дело, которое нисколько не касалось ни Пруссии, ни Северогерманского союза.

Речь шла здесь лишь о личном отношении [верховного] главы армии к немецкому офицеру и главы не королевско-прусского дома, а рода Гогенцоллернов к тем, кто носил имя Гогенцоллерн.

Однако во Франции искали такого повода к войне, который не имел бы, по возможности, национально-германской окраски, и надеялись обрести его на династической почве в лице выступившего претендентом на испанский престол [носителя] имени Гогенцоллерн.

Преувеличенное представление о военном превосходстве Франции и недооценка национального духа Германии были, повидимому, основной причиной того, что приемлемость этого предлога к войне не была добросовестно и со знанием дела продумана.

Германский национальный подъем, последовавший за объявлением войны Францией и ломавший, подобно потоку, все, что преграждало ему путь, был для французских политиков неожиданностью; они жили, делали свои расчеты и действовали во власти воспоминаний о Рейнском союзе, подтверждение которым они находили в позиции отдельных западногерманских министров[210] и ультрамонтанских влияниях[211]; влияния эти были связаны с надеждами на то, что победы Франции, gesta Dei per Francos [деяния божии, осуществленные через франков][212], облегчат проведение политики Ватикана[213] в Германии при опоре на союз с католической Австрией. Ее ультрамонтанские тенденции содействовали французской политике в Германии и противодействовали в Италии, так как союз [Франции] с Италией в конце концов распался изза отказа Франции очистить Рим[214]. В расчете на превосходство французского оружия предлог для войны был, так сказать, за волосы притянут; вместо того чтобы сделать Испанию ответственной за ее, как полагали, антифранцузские королевские выборы, придирались, с одной стороны, к германскому князю, который не отказался удовлетворить, по просьбе испанцев, их потребность и поставить (durch Gestellung) им подходящего короля, предполагая, что он будет в Париже persona grata, а с другой — к прусскому королю, отношение которого к этому делу исчерпывалось его фамилией и тем, что он был немцем. Уже то обстоятельство, что французский кабинет позволил себе потребовать у прусской политики объяснений по поводу согласия на избрание и притом в такой форме, которая в истолковании французских газет превратилась в открытую угрозу, — один этот факт был с международной точки зрения настолько неприличным, что лишал нас, по-моему, возможности отступить хотя бы на дюйм. Оскорбительный характер французских претензий усугублялся не только угрожающими выпадами французской прессы, но и парламентскими дебатами и отношением к этим манифестациям министерства Грамона-Оливье. Заявление Грамона на заседании Законодательного корпуса[215] от 6 июля:

«Мы не думаем, что уважение к правам соседнего народа обязывает нас терпеть, чтобы посторонняя держава посадила одного из своих принцев на престол Карла V… Этого не случится, мы в этом уверены… В противном случае мы сумели бы… исполнить свой долг, не проявляя ни слабости, ни колебаний».

Источник: http://rulibs.com/ru_zar/nonf_biography/bismark/1/j32.html

Читать

Эмсская депеша
sh: 1: —format=html: not found

Annotation

Библиографическая редкость. Государственное социально-экономическое издательство. Издание под редакцией В. П. Потемкина.

Весь трехтомный цикл ставит своей задачей — на основе анализа международных отношений в последовательно сменявшиеся эпохи — изложить краткую историю дипломатии от древних времен до нашего времени.

Раздел первый

Введение

Глава первая. Дипломатия Древнего Востока

Глава вторая. Дипломатия Древней Греции

Глава третья. Дипломатия Древнего Рима

Раздел второй Дипломатия в средние века

Введение

Глава первая. Варварские государства и Византия

Глава вторая. Дипломатия периода феодальной раздробленности

Глава третья. Дипломатия периода укрепления феодальной монархии

Раздел третий

Введение

Глава первая Общая характеристика дипломатии и дипломатических органов в XVI ― XVIII веках

Глава вторая Дипломатия в XVI веке

Глава третья Дипломатия в XVII веке

Глава четвертая Дипломатия европейских государств в XVIII веке

Раздел четвертый

Введение

Глава первая Дипломатия молодой Американской Республики (1775 ― 1794 гг.)

Глава вторая Европейская дипломатия в годы Французской буржуазной республики (1789 ― 1794 гг.)

Глава третья Дипломатия в годы термидорианской реакции и директории (1794 ― 1799)

Глава четвертая Европейские дипломатические отношения при Наполеоне (1799 ― 1814 гг.)

Глава пятая Венский конгресс (Октябрь 1814 г. — Июнь 1815 гг.)

Глава седьмая От июльской революции во Франции до революционных переворотов в Европе 1848 г. (1830 ― 1848 гг.)

Глава восьмая От революции 1848 г. до начала Крымской войны (1848 ― 1853 гг.)

Глава девятая Дипломатия в годы Крымской войны и Парижский конгресс (1853 ― 1856 гг.)

Глава десятая Гражданская война в Северной Америке (1861 ― 1865 гг.)

Глава одиннадцатая Наполеон III И Европа. От Парижского мира до начала министерства Бисмарка в Пруссии (1856 ― 1862 гг.)

Глава двенадцатая Дипломатия Бисмарка в годы войны с Данией и Австрией (1864 ― 1866 гг.)

Глава тринадцатая Дипломатическая подготовка Франко-Прусской войны (1867 ― 1870 гг.)

Глава четырнадцать Франко-Прусская война. Франкфуртский мир. (1870 ― 1871 гг.)

notes

Note1

Note2

Note3

Note4

Note5

Note6

Note7

Note8

Note9

Note10

Note11

Note12

Note13

Note14

Note15

Note16

Note17

Note18

Note19

Note20

Note21

Note22

Note23

Note24

Note25

Note26

Note27

Note28

Note29

Note30

Note31

Note32

Note33

Note34

Note35

Note36

Note37

Note38

Раздел первый

Дипломатия в древние века

Введение

Дипломатия в древнем мире выполняла внешнеполитические задачи государств, экономической основой которых было рабовладение.

Рабовладельческий строй не оставался неподвижным. В процессе своего исторического развития он прошел несколько последовательных стадий.

Раннее рабовладение, еще не вполне отделившееся от общинно-родового строя, лежало в основе государственных образований Древнего Востока — типа египетской деспотии, царства хеттов, Ассирии, Персии, государств Древней Индии.

В этих военно-теократических державах, опиравшихся на силу внеэкономического принуждения, внешняя политика направлялась преимущественно завоевательными интересами: захват земель, рабов, скота, грабеж богатств, имевшихся в соседних странах, были главной целью тогдашних войн.

Международные вопросы разрешались обычно вооруженной силой. Однако государствам Древнего Востока приходилось развивать и весьма оживленную дипломатическую деятельность. Дипломатические сношения велись самими царями.

Властелины Древнего Востока почитались как боги, воплощали в своем лице все государство, имели в своем распоряжении целые армии «царских слуг» — чиновников и писцов.

В соответствии с основными задачами завоевательной внешней политики военно-теократических царств Востока их централизованная дипломатия разрешала сравнительно ограниченный круг вопросов. Наиболее сильной ее стороной являлась организация всепроникающей военно-политической разведки.

Более развитое рабовладение, связанное с товарно-денежным хозяйством и ростом приморских городов, лежало в основе античных государств — Греции и Рима.

Внешняя политика этих рабовладельческих государств-городов («полисов») определялась интересами борьбы за расширение территорий, за приобретение рабов, за рынки.

Отсюда вытекали: стремление к гегемонии, поиски союзников, образование группировок, колониальная экспансия, которая ставила своей задачей образование крупных держав и вызвала столкновения у греков на Востоке, с Персидским царством, у римлян — на Западе, с богатейшей торговой республикой древнего мира — Карфагеном.

Дипломатическая деятельность античных полисов выражалась в оживленных переговорах, беспрерывном обмене посольствами, созыве совещаний, заключении оборонительных и наступательных союзных договоров.

Во всей полноте развертывается деятельность дипломатии государств классической Греции в период Пелопоннесской войны между двумя крупнейшими военно-политическими союзами — Афинским и Спартанским, — которые боролись в течение 30 лет за преобладание в эллинском мире.

В дальнейшем не менее напряженная деятельность дипломатии разгорается с выступлением на общегреческую арену новой силы — Македонского царства, которое воплощало в себе объединительные тенденции Греции того времени в сочетании с колониальной экспансией на Восток.

На западе, в Римской республике, наибольшая активность дипломатии наблюдается в период Второй и Третьей Пунических войн. В это время крепнущая Римская республика встречает в лице Ганнибала крупнейшего противника не только в военной, но и в дипломатической области.

На организации дипломатии античных республик сказались особенности политического строя рабовладельческой демократии. Послы республик выбирались на открытых собраниях полноправных граждан и по окончании своей миссии отдавали им отчет.

Каждый полноправный гражданин, если он считал неправильными действия посла, мог требовать привлечения его к судебной ответственности.

Полностью это было проведено в греческих республиках, в меньшей степени — в Риме: здесь вместо Народного собрания полновластным руководителем внешней политики являлся орган римской знати — Сенат.

В последние два века Римской республики и в первые два столетия Империи рабовладение достигло наивысшего развития в пределах античного мира.

В этот период римское государство постепенно складывается в централизованную форму Империи.

Внешняя политика императорского Рима преследовала две основные цели: создание мировой державы, вобравшей в себя все страны известного тогда «круга земель», и оборону ее границ от нападения соседних народов.

На востоке, в своей борьбе и сношениях с Парфянским царством, дипломатия Римской империи при первых императорах успешно разрешает наступательные задачи. В дальнейшем, вынужденная к отступлению, она переходит к искусному маневрированию.

На Западе, в соприкосновении с варварами на европейских границах Империи, римская дипломатия стремится ослабить напор варварской стихии и использовать ее в качестве военной и рабочей силы.

Одновременно римской дипломатии приходилось разрешать задачу поддержания целостности Империи путем соглашений между отдельными частями римской державы.

В связи с централизацией государственной власти все руководство внешней политикой императорского Рима осуществлялось главой государства — императором, при посредстве его личной канцелярии.

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=244130&p=140

Refy-free
Добавить комментарий