Элементарные слова о символической поэзии

Элементарные слова о символической поэзии (фрагмент), 1900 г

Элементарные слова о символической поэзии

Константин Бальмонт

Если вы, отрешившись от наскучившей вам повседневности, одиноко сядете у большого окна, перед которым, как прилив и отлив, беспрерывно движется толпа проходящих, вы через несколько мгновений будете втянуты в наслаждение созерцания и мысленно сольетесь с этим движущимся разнообразием.

Вы будете невольно изучать, с той быстротой, какая дается лишь возбуждением, этих, на мгновение возникающих, чтобы тотчас же скрыться, знакомых незнакомцев.

В мимолетных улыбках, в случайных движениях, в мелькнувших профилях, вы угадаете скрытые драмы и романы, и чем больше вы будете смотреть, тем яснее вам будет рисоваться незримая жизнь за очевидной внешностью, и все эти призраки, которым кажется, что они живут, предстанут перед вами лишь как движущиеся ткани, как созданья вашей собственной мечты.

Они все, наконец, сольются в один общий поток, управляемый вашей мыслью, и, восприняв красоту и сложность вашей души, образуют с вами одно неразрывное целое, как радиусы с центром. Мир станет фантасмагорией, созданной вами, потому что вы слишком долго и пристально глядели на неистощимый поток людей, сидя одиноко, у большого окна.

Между тем, если бы вы находились сами в этой толпе, принимая равноправное участие в ее непосредственных движениях, неся ярмо повседневности, вы, пожалуй, не увидели бы в этой толпе ничего, кроме обыкновенного скопления народа, в определенный час, на определенной улице.

Таковы две разные художественные манеры созерцания, два различных строя художественного восприятия — реализм и символизм.

Реалисты всегда являются простыми наблюдателями, символисты — всегда мыслители.

Реалисты охвачены, как прибоем, конкретной жизнью, за которой они не видят ничего, — символисты, отрешенные от реальной действительности, видят в ней только свою мечту, они смотрят на жизнь — из окна.

Это потому, что каждый символист, хотя бы самый маленький, старше каждого реалиста, хотя бы самого большого. Один еще в рабстве у материи, другой ушел в сферу идеальности.

(…)

Возьмем образец символической поэзии из Бодлера.

Смерть влюбленных

Постели, нежные от ласки аромата,

Как жадные гроба, раскроются для нас,

И странные цветы, дышавшие когда-то

При блеске лучших дней, вздохнут в последний раз.

Остаток жизни их, почуяв смертный час,

Два факела зажжет, огромные светила,

Сердца созвучные, заплакав, сблизят нас, —

Два братских зеркала, где прошлое почило.

В вечернем таинстве, воздушно-голубом,

Мы обменяемся единственным лучом,

Прощально-пристальным, и долгим, как рыданье.

И Ангел, дверь поздней полуоткрыв, придет,

И, верный, оживит, и, радостный, зажжет —

Два тусклых зеркала, два мерные сиянья.

Что заставило двоих влюбленных решиться вместе умереть, мы этого не знаем. Смерть влюбленных всегда окутана тайной. Но надо думать, что, если они решились расстаться с такой единственной вещью, как их жизнь, у них были глубокие причины, делающие их смерть вдвойне трагической и красивой. Они устали жить, или им нельзя больше жить.

Уединившись от всех, в той комнате, где они столько любили, в вечерней полупрозрачной мгле, мистически-таинственной и воздушно-голубой, они склонились на постель, которая будет им нежным гробом, соединит в одном объятии любовь и смерть.

Возле них стоят цветы, жившие вместе с ними душистой жизнью, в те дни, когда им светило не вечернее небо, а утреннее и дневное. Странными кажутся им эти отцветающие растения в этот последний миг, когда все кажется странным, необыкновенным, возникающим в первый раз.

Вдыхая аромат цветов, умирающих вместе с ними, они начинают дышать прошлым — воспоминание сближает их сердца до полного слияния, заставляет их вспыхнуть, как два гигантских факела — в их душах, как в двух зеркальных сферах, отражаются все картины пережитого, воскрешенные силой любви.

Внимая голосам умолкших ощущений, достигая вершины страсти и нежности, влюбленные обмениваются единственным прощальным взглядом — единственным, потому что нужно решиться умереть, чтобы так взглянуть. Проходит мгновение, и телесная жизнь порвана, тускнеют зеркала, отражавшие бурю волнений, гаснут сердца — светоносные факелы.

Но любовь сильнее самой смерти. Воплощенье запредельного света, Ангел, радуясь такому могуществу чувства, верный велениям своей сущности, любящий каждую любовь, полуотворяет дверь — бессмертный подходит к душам смертных, и, соединяя их в загробном поцелуе, оживляет снова влюбленные светильники.

Вот как мне представляется скрытая поэма этого удивительного по своей выразительности сонета. Здесь каждая строка — целый образ, законченная глава повести, и другой поэт, например Мюссе, сделал бы из такого сюжета длинное декламационное повествование. Поэт-символист чуждается таких общедоступных

приемов; он берет тот же сюжет, но заковывает его в блестящие цепи, сообщает ему такую силу сжатости, такой лаконизм сурового и вместе нежного драматизма, что дальше не могут идти честолюбивые замыслы художника.

(…)

То, что сделали Вордсворт и Шелли для Англии, Тютчев сделал для России: поэт-пантеист, он первый из русских поэтов проник в душу Природы. Первый из русских поэтов, он понял великую философскую сложность жизни Природы, ее художественное единство и полную ее независимость от человеческой жизни, со всеми нашими помыслами, действиями и страстями.

(…)

Кто умел смотреть на Природу пристальным взглядом, тому она внушает особые сочетания звуков, неведомые другим. Эти звуки сплетаются в лучистую ткань, вы смотрите и видите за переменчивыми красками и за очевидными чертами еще что-то другое, красоту полураскрытую, целый мир намеков, понятных сердцу, но почти всецело убегающих от возможности быть выраженными в словах.

Как дымный столб светлеет в вышине,

Как тень внизу скользит неуловимо!

Вот наша жизнь, промолвила ты мне,

Не светлый дым, блестящий при луне,

А эта тень, бегущая от дыма!

Как истинный поэт-пантеист, Тютчев любит Природу не только в ее ясных спокойных состояниях, но в моменты бури, в минуты разногласия и разложения. Более того: такие состояния Природы, когда основной элемент Вселенной — смерть — просвечивает сквозь все живущее, особенно дороги душе поэта.

Он чувствует глубокое художническое волнение перед величественным зрелищем Мировой Красоты, возникающей, чтобы исчезнуть. То, что мы называем злом, исполняет Тютчева ощущением художественной красоты, — необходимое следствие всякого глубокого проникновения в сложную душу Природы.

Ярким примером этой черты является стихотворение «Mal'aria», о котором я уже упоминал.

Люблю сей Божий гнев! Люблю сие, незримо

Во всем разлитое, таинственное зло, —

В цветах, в источнике прозрачном, как стекло,

И в радужных лучах, и в самом небе Рима!

Все та ж высокая, безоблачная твердь,

Все так же грудь твоя легко и сладко дышит,

Все тот же ветр верхи дерев колышет,

Все тот же запах роз… и это все есть смерть!

Как ведать? Может быть, и есть в природе звуки,

Благоухания, цвета и голоса —

Предвестники для нас последнего часа,

И усладители последней нашей муки.

И ими-то судеб посланник роковой,

Когда сынов земли из жизни вызывает,

Как тканью легкою, свой образ прикрывает,

Да утаит от них приход ужасный свой!

Для поэта, посвященного в таинства Природы, ясно, даже очевидно, что в смерти столько же красоты, сколько в том, что мы называем жизнью, но только нам эта красота кажется ужасной. Если бы в смерти не было красоты, смерть не существовала бы в Природе, потому что Природа цельная сущность, а в цельности все гармонично.

Итак, вот основные черты символической поэзии: она говорит своим особым языком, и этот язык богат интонациями; подобно музыке и живописи, она возбуждает в душе сложное настроение, — более, чем другой род поэзии, трогает наши слуховые и зрительные впечатления, заставляет читателя пройти обратный путь творчества: поэт, создавая свое символическое произведение, от абстрактного идет к конкретному, от идеи к образу, — тот, кто знакомится с его произведениями, восходит от картины к душе ее, от непосредственных образов, прекрасных в своем самостоятельном существовании, к скрытой в них духовной идеальности, придающей им двойную силу.

Д. С. Мережковский

Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

Источник: https://studopedia.ru/19_41031_elementarnie-slova-o-simvolicheskoy-poezii-fragment--g.html

Читать

Элементарные слова о символической поэзии
sh: 1: —format=html: not found

Литературные манифесты

От символизма до «Октября»

От редакции

Сборник эстетических манифестов «От символизма до „Октября“», составленный Н. Л. Бродским и Н. П. Сидоровым и призванный отразить все многообразие литературной жизни в России 1890-1920-х гг., впервые увидел свет в 1924 г.

Спустя пять лет книга была переиздана, теперь уже при участии В. Л.

 Львова-Рогачевского и уже не «Новой Москвой» (которую к тому моменту поглотил «Московский рабочий»), а «Федерацией», основанной под эгидой Федерации объединений советских писателей.

Незначительный, казалось бы, отрезок времени, разделивший издания 1924 и 1929 гг., стал целой эпохой в истории советской литературы.

Суть происходивших тогда процессов характеризуют и издательские метаморфозы, и даже изменения, внесенные в заглавие книги: вместо прежнего «От символизма до „Октября“» — «От символизма к Октябрю» (причем теперь этот заголовок занял второе место, вытесненный названием изначально предполагавшейся, но не осуществившейся серии — «Литературные манифесты»).

Вряд ли, работая над своей хрестоматией, сами составители догадывались, что в недалеком будущем многогранная издательская деятельность, развернувшаяся в годы НЭПа, разгул эстетических страстей, «быстрая смена и пестрота литературных школ» закончатся полным их разгромом и утверждением единой общегосударственной политики, в том числе и в области искусства. Несомненно, завершение эпохи напряженных эстетических исканий — процесс естественный и закономерный, как несомненно и то, что естественность его в России в середине 1920-х гг. была нарушена вторжением чуждых искусству идей о социальной основе литературных школ. Подобный ложный подход к анализу художественного творчества заранее предполагал деление на «чистых» и «нечистых» — на объединения «упадочнические», «отживающие» свой век и на те, которые готовы выйти «на арену строительства жизни новых общественных сил».

На роль «строителей нового мира» претендовали пролетарские поэты, с чем, если судить по расположению материала, были согласны составители, поместившие декларации этой школы в конец книги.

Но сколь бы громогласными ни были заявления творцов пролетарской литературы о том, что именно за ними будущее, предложенные ими «схематичные» планы созидания нового искусства свидетельствовали о сомнениях и неуверенности в собственных силах.

Тщательно, но безуспешно скрываемые ими предчувствия грядущего «гигантского сдвига», несущего с собой гибель, полностью оправдались.

В 1920-е гг. «апокалиптические» настроения были свойственны поэтам, входившим в самые разные группировки. «У нас есть чувство конца, чувство последних глубин», — писал в своем «Бедекере по экспрессионизму» И. Соколов.

«Чувство конца», но оптимистически окрашенное, знакомо было и поэтам-биокосмистам, которые включили в повестку дня «вопрос о реализации личного бессмертия».

К единой сущности мира — Люмену — пробивалась «обнаженная, босоногая душа, вдыхая горечь и гарь мировых смерчей», и падала на своем пути «в черный колодезь и напрасно хваталась за ускользающие дали» — в теориях люминистов.

Вершины эта «похоронная» тенденция достигла в манифесте ничевоков, издали наблюдавших всеобщее умирание поэзии, «ставящих диагноз паралича и констатирующих с математической точностью летальный исход».

Несмотря на абсурдность и невразумительность некоторых заявлений ничевоков, диагноз сформулирован ими верно: «Фокус современного кризиса явлений мира и мироощущений Ничевоком прояснен: кризис — в нас, в духе нашем.

В поэтпроизведениях кризис этот разрешается источением образа, метра, ритма, инструментовки, концовки. Источение сведет искусство на нет, уничтожит его: приведет к ничего и в Ничего».

Эта оценка, как покажется вначале, больше подходит для характеристики искусства «конца века», чем для того, которое должно было родиться в обновленной революцией России.

Однако восстановление в хронологическом порядке «эволюции литературных направлений в их сосуществовании и последовательной смене» (задача, выдвинутая и во многом решенная составителями сборника) помогает увидеть не нарушенную социальным взрывом связь между до- и пореволюционным искусством в России, причем пореволюционная эпоха воспринимается как завершение предыдущего цикла.

Расцвет поэзии на рубеже XIX–XX вв. ознаменовал начало новой эры — Серебряного века, который не оборвался в одночасье с приходом к власти большевиков.

Мощная волна новых идей, перевернувших культурную жизнь России в первые десятилетия уходящего века, настигла и тех, кто ошибочно полагал, будто «революционные перевороты» в искусстве обусловлены переменами в общественной жизни.

На деле же вышло так, что время самых грандиозных преобразований в сфере социальной и политической совпало с постепенным угасанием новаторских тенденций в искусстве. Предвестниками этого возвращения «на круги своя» были уже футуристические школы 1910-х гг.

, уводящие поэзию к ее истокам, — хотя сами поэты-футуристы не сомневались, что им принадлежит будущее. Отчаянный их бунт против устоявшихся эстетических норм — обида тех, кому не суждено было стать соучастниками революции в искусстве, совершенной прежде, чем они вошли в литературу.

И поэты следующего за футуристами поколения — поколения 1920-х гг., чья юность совпала с социальной катастрофой, не были рождены в «минуты роковые» для судеб культуры. Им, как и «декадентам» 1890-х гг., достались не лавры первооткрывателей, а иная, тяжелая участь: завершить не ими начатое дело. Исполнив свое предназначение, они ушли в небытие, уступив место истинным ревнителям социалистической эстетики, уже никак не связанным с Серебряным веком.

В «Литературных манифестах» деятельность «декадентов» от советской литературы — имажинистов, экспрессионистов, классиков и неоклассиков, эмоционалистов, фуистов и проч.

 — представлена со всей возможной полнотой: в этом заключено главное достоинство предпринятого в 1920-е гг. издания.

Не менее удачна мысль объединить в одной книге манифесты поэтов и прозаиков, стоявших у истоков модернизма, с эстетическими декларациями тех, кто должен был подвести итог очередному этапу развития русского искусства.

От составителей

Предлагаемая книга имеет задачей ознакомить интересующихся судьбами новейшей русской литературы с ее теоретическими заявлениями и обоснованиями, выразившимися в ряде деклараций, манифестов, статей, стихотворений. Всем бросались в глаза быстрая смена и пестрота литературных школ за последние три десятилетия, в которых так трудно было ориентироваться рядовому читателю.

Некоторые из этих течений были недолговечны, умерли почти в день своего рождения, но они наполняли шумом литературную жизнь и будучи показательными для того распада общественной жизни и мысли, который определял предреволюционную эпоху, имеют право на внимание вдумчивого любителя русского словесного искусства.

Не все направления манифестировали свои взгляды на задачи поэтического творчества, — поэтому пришлось освещать некоторые литературные школы теоретическими статьями, имевшими в свое время возбуждающее и руководящее влияние (таковы, например, статьи В. Соловьева, Г. Плеханова и др.).

Отнюдь не стремясь представить материал с исчерпывающей полнотой, мы не включали иногда в наш сборник статей, может быть, и существенных для понимания крупного литературного деятеля той или и иной поэтической школы, но имевших слишком личный характер (например, известная статья А. Блока «О современном состоянии русского символизма»).

Материал расположен нами по школам и в хронологическом порядке, давая читателю возможность установить эволюцию литературных направлений в их сосуществовании и в последовательной смене.

В наши дни повышенного интереса к теории и социологии искусства и стремления подвести итог сложным исканиям «большого» литературного стиля, который бы ответил запросам нашей современности, имеющей столь великий исторический смысл, эта оглядка на этапы пройденного литературного пути в его теоретических формулах необходима, прежде всего, для уяснения очередных задач искусства поэзии как жизнетворчества и жизнепонимания: это историческое обозрение поможет отчетливей представить социальные основы литературных школ, упадочность одних и творческую устремленность других, как результат борьбы отживающих и выходящих на арену строительства жизни новых общественных сил. Составители полагают, что этот сборник трудно находимых материалов может пригодиться для студий, кружков, стремящихся оформить свое литературное мировоззрение в соответствии с социальными проблемами нашего времени.

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=208995&p=9

Элементарные слова о символической поэзии

Элементарные слова о символической поэзии

Иветры свистали, и пели валы.

Яв хаосе звуков летал оглушен;

Надхаосом звуков носился мой сон…

Болезненно-яркий,волшебно-немой,

Онвеял легко над гремящею тьмой,

Влучах огневицы развил он свой мир,

Землязазвенела, светился эфир…

Сады,лабиринты, чертоги, столпы…

Ичудится шорох несметной толпы.

Ямного узнал мне неведомых лиц,

Зрелтварей волшебных, таинственных птиц, —

Повысям творенья я гордо шагал,

Имир подо мною недвижно сиял…

Сквозьгрезы, как дикий волшебника вой,

Лишьслышался грохот пучины морской,

Ив тихую область видений и снов

Врывалисятени ревущих валов.

ИдеяХаоса как первобытной основы, на которойвытканы узоры, созерцаемые нашимсознанием, проходит через все творчествоТютчева, обособляя его среди поэтов.

Ктоумел смотреть на Природу пристальнымвзглядом, тому она внушает особыесочетания звуков, неведомые другим. Этизвуки сплетаются в лучистую ткань, высмотрите и видите за переменчивымикрасками и за очевидными чертами ещечто-то другое, красоту полураскрытую,целый мир намеков, понятных сердцу, нопочти всецело убегающих от возможностибыть выраженными в словах.

Какдымный столб светлеет в вышине,

Кактень внизу скользит неуловимо!

Вотнаша жизнь, промолвила ты мне,

Несветлый дым, блестящий при луне,

Аэта тень, бегущая от дыма!

Какистинный поэт-пантеист, Тютчев любитПрироду не только в ее ясных спокойныхсостояниях, но в моменты бури, в минутыразногласия и разложения. Более того:такие состояния Природы, когда основнойэлемент Вселенной — смерть — просвечиваетсквозь все живущее, особенно дорогидуше поэта.

Он чувствует глубокоехудожническое волнение перед величественнымзрелищем Мировой Красоты, возникающей,чтобы исчезнуть. То, что мы называемзлом, исполняет Тютчева ощущениемхудожественной красоты, — необходимоеследствие всякого глубокого проникновенияв сложную душу Природы.

Ярким примеромэтой черты является стихотворение»Mal'aria», о котором я уже упоминал.

Люблюсей Божий гнев! Люблю сие, незримо

Вовсем разлитое, таинственное зло, —

Вцветах, в источнике прозрачном, какстекло,

Ив радужных лучах, и в самом небе Рима!

Всета ж высокая, безоблачная твердь,

Всетак же грудь твоя легко и сладко дышит,

Всетот же ветр верхи дерев колышет,

Всетот же запах роз… и это все есть смерть!

Какведать? Может быть, и есть в природезвуки,

Благоухания,цвета и голоса —

Предвестникидля нас последнего часа,

Иусладители последней нашей муки.

Иими-то судеб посланник роковой,

Когдасынов земли из жизни вызывает,

Кактканью легкою, свой образ прикрывает,

Даутаит от них приход ужасный свой!

Дляпоэта, посвященного в таинства Природы,ясно, даже очевидно, что в смерти столькоже красоты, сколько в том, что мы называемжизнью, но только нам эта красота кажетсяужасной. Если бы в смерти не было красоты,смерть не существовала бы в Природе,потому что Природа цельная сущность, ав цельности все гармонично.

Таже деликатность и утонченность выражения,какой отмечены стихотворения из жизниПрироды, повторяется у Тютчева и встихотворениях, тема которых — различныесостояния человеческой души. Возможностьэтой утонченной поэтической манерыкроется в богатой внутренней жизни,соединенной с исключительным талантом.

Художественная впечатлительностьпоэта-символиста, полного пантеистическихнастроений, не может подчинитьсявидимому; она все преобразовывает вдушевной глубине, и внешние факты,переработанные философским сознанием,предстают перед нами как тени, вызванныемагом.

Тютчев понял необходимость тоговеликого молчания, из глубины которого,как из очарованной пещеры, озареннойвнутренним светом, выходят преображенныепрекрасные призраки.

Молчи,скрывайся и таи

Ичувства, и мечты свои!

Пускайв душевной глубине

Ивсходят, и зайдут оне,

Какзвезды ясные в ночи:

Любуйсяими и молчи!

Каксердцу высказать себя?

Другомукак понять тебя?

Пойметли он, чем ты живешь?

Мысльизреченная есть ложь.

Взрываявозмутишь ключи:

Питайсяими и молчи!

Лишьжить в себе самом умей:

Естьцелый мир в душе твоей

Таинственно-волшебныхдум;

Ихзаглушит наружный шум,

Дневныеослепят лучи.

Внимайих пенью и молчи!

Яотметил лишь несколько основных чертпоэтического творчества Тютчева. Оничастью повторяются в поэзии Фета, частьюнаходят в ней дополнение контраста.

Когдапоэт прошел разные фазисы внутреннегосвоего развития и проникся яснымсознанием единства Природы, его охватываетхудожественный экстаз.

Гармоническисоединяя свое «я» с безграничнойВсемирностью, он проникается илибесконечно печальным желанием слитьсясо Вселенной, потеряться в ней, как ручейтеряется в Океане, или, наоборот, жгучимжеланием вспыхнуть во всем блеске своегоединичного существования, ярко возникнутьв узких рамках своего «я», преждечем навеки исчезнуть в бесконечном мореМировой Красоты.

Первое чувство естьхудожественный пантеизм, символизованныйв своей центростремительной силе, второе- художественный пантеизм в своей силецентробежной. Оба они сливаются воедино,представляя солнечную и теневую сторонуодного и того же явления.

Дваэти оттенка нашли свое выражение в двухразличных, но однородных творчествах,в поэзии Тютчева и Фета. Я сказал бы, чтов строгой и суровой поэзии Тютчева нашлосвое воплощение мужское начало, тогдакак в нежной поэзии Фета, полной глубокихкрасок, воплотилась красота женственности.Тютчев смотрит на жизнь суровым взглядом.

Фет влюблен в жизнь, как в женщину, но вто же время он слишком философ, чтобыне понимать, что он срывает последниецветы. И потому он любил их настолько,что с жадной торопливостью спешилнасладиться ими сполна, он опьянял себяих ароматом, он окружил себя такойроскошью разнородных и разноцветныхцветов, что во всех его песнях вычувствуете их светлую душистую пыль.

Он любил любовь и женскую нежность стакой силой, что в его поэзии словасмешиваются с поцелуями, и все еготворчество озарено чисто женственнымизяществом, полным ласки, намеков инедомолвок. Ни у одного из русских поэтовнет таких воздушных мелодических песено любви.

Глубоко поняв это чувство, Фетвоссоздает в своей поэзии полную егогамму от самых легких идеальных мечтанийдо самой торжествующей страсти.

Возьмите,например, его прозрачное и нежное, кактрепетанье крыльев бабочки, стихотворение,где он описывает девушку на другой день,после того как она поняла, что такоелюбовь.

Изтонких линий идеала,

Издетских очерков чела

Тыничего не потеряла,

Новсе ты вдруг приобрела.

Твойвзор — открытый и бесстрашный,

Хотядуша твоя тиха;

Нов нем сияет рай вчерашний

Исоучастница греха.

Этоидеальное чувство любви приобретаетдвойную красоту, когда Фет соединяетего с воспроизведением мимолетныхсостояний из жизни Природы.

Сядемздесь, у этой ивы.

Чтоза чудные извивы

Накоре вокруг дупла!

Апод ивой как красивы

Золотыепереливы

Струйдрожащего стекла!

Ветвисочные дугою

Перегнулисьнад водою,

Какзеленый водопад;

Какживые, как иглою,

Будтоспоря меж собою,

Листьяводу бороздят.

Вэтом зеркале под ивой

Уловилмой глаз ревнивый

Сердцумилые черты…

Мягчевзор твой горделивый…

Ядрожу, глядя, счастливый,

Какв воде дрожишь и ты.

Возьмемдругой полюс любви, тот момент, когдасчастливый влюбленный задыхается отстрасти.

Какоесчастие: и ночь, и мы одни!

Река- как зеркало, и вся блестит звездами;

Атам-то… Голову закинь-ка да взгляни:

Какаяглубина и чистота над нами!

О,называй меня безумным! Назови

Чемхочешь! В этот миг я разумом слабею

Ив сердце чувствую такой прилив любви,

Чтоне могу молчать, не стану, не умею!

Яболен, я влюблен; но, мучась и любя, —

О,слушай! о, пойми! — я страсти не скрываю,

Ия хочу сказать, что я люблю тебя —

Тебя,одну тебя люблю я и желаю!

«Яболен!» Этот возглас может напомнитьмудрые слова одного эллинского философа:»Религия — болезнь, но болезньсвященная».

Такойже деликатностью языка и двойственностьюочарования отличаются те стихотворенияФета, где он выступает неменьшим маэстро,стихотворения из жизни Природы.

Волны,облака, снежинки и цветы, деревья, полосысвета и волны, эти перепевные, слитные,вечно повторные, вечно новые сплетеньяотдельных воплощений Красоты без концаопьяняют Фета, он смотрит на мирпросветленным взглядом, на губах еговозникают мелодические слова, и призрачнаяневеста, одухотворенная Природа, вступаетв бестелесный брак с влюбленной душоюпоэта.

Это- поэзия нюансов, тонких, еле зримых, новидных и существующих. Есть улыбки: ониеще не возникли, но вы их уже видите,вот-вот сейчас они блеснут. Но нет, ониисчезли, не возникнув, — и все же вы моглиих почувствовать.

Естьтакие же моменты в жизни души и в жизниПрироды. Это мир недосказанного, царствопризрачных теней, того, что чувствуется,но не поддается выражению. ФантазияФета, как героиня поэмы Теннисона, феяШалотт, не соприкасается с жизнью, авоспроизводит в чудесных узорах то, чтоона видит отраженным в зачарованномзеркале.

Яобхожу пока молчанием целый рядпревосходных образцов философскойлирики Фета и кончаю цитаты из негостихотворением, написанным болееполустолетия тому назад, и тем не менеенастолько отмеченным печатью современногосимволизма, что как будто это цветок,раскрывшийся сегодня утром.

Каждоечувство бывает понятней мне ночью, икаждый

Образпугливо-немой дольше трепещет во мгле…

Самыезвуки доступней, даже когда, неподвижен,

Книгудержу я в руках, сам пробегая в уме

Всеневозможно-возможное, странно-бывалое…Лампа

Томноу ложа горит, месяц смеется в окно,

Ав отдалении колокол вдруг запоет, — итихонько

Вкомнату звуки плывут: я предаюсь имвполне;

Сердцев них находило всегда какую-то влагу,

Точнокак будто росой ночи омыты они…

Звуквсе тот же поет, но с каждым порывоминаче:

Тов нем меди тугой более, то серебра.

Странно,что ухо в ту пору, как будто не слушая,слышит;

Вмыслях иное совсем, думы — волна заволной…

Амежду тем, еще глубже сокрытая силаобъемлет

Лампу,и звуки, и ночь, — их сочетавши в одно:

Такмежду влажно-махровых цветов снотворногомаку

Полночьроняет порой тайные сны наяву.

Третийиз названных мною наиболее крупныхпоэтов-символистов современной России,Случевский, стоит совершенно одиноко.Долгое время его обходили молчанием,но за последние несколько лет он нашел,наконец, в России всеобщее признаниесо стороны тех лиц, которые могутчувствовать поэзию.

Главные достоинстваСлучевского заключаются в его несравненномумении воссоздавать картины русскойприроды и душу простолюдина, в чистонациональном колорите его поэзии и вглубине философских настроений, которымиотмечены его символические стихотворения,полные оригинальности и смелости.

Поразительно по жизненному и по страшномускрытому значению его стихотворение»После казни».

Тяжелыйдень… Ты уходил так вяло.

Явидел казнь. Багровый эшафот

Давил,как будто бы, столпившийся народ,

Исолнце ярко на топор сияло.

Казнили.Голова отпрянула, как мяч,

Стерполотенцем кровь с обеих рук палач,

Акрасный эшафот поспешно разобрали,

Иувезли, и площадь поливали.

Тяжелыйдень… Ты уходил так вяло.

Мнеснилось — я лежал на страшном колесе,

Менякоробило, меня на части рвало,

Имышцы лопались, ломались кости все.

Ия вытягивался в пытке небывалой.

И,став звенящею чувствительной струной,

Ккакой-то схимнице, больной и исхудалой,

Набалалайку вдруг попал, едва живой.

Старухастрашная меня облюбовала,

Ипальцем нервным дергала меня,

«Кольславен наш господь» уныло напевала,

Ия ей вторил, жалобно звеня.

Вэтом мучительном и прекрасном стихотворенииСлучевского мы видим повторение явленья,общего всей символической поэзии.Конкретные факты, помимо непосредственнойсвоей красоты, приобретают здесь какие-тофантастические очертания и говорят оскрытом философском смысле всего, чтопроисходит.

Вто время как поэты-реалисты рассматриваютмир наивно, как простые наблюдатели,подчиняясь, вещественной его основе,поэты-символисты, пересоздаваявещественность сложной своейвпечатлительностью, властвуют над мироми проникают в его мистерии. Созданиепоэтов-реалистов не идет дальше рамокземной жизни, определенных с точностьюи с томящей скукой верстовых столбов.

Поэты-символисты никогда не теряюттаинственной нити Ариадны, связывающейих с мировым лабиринтом Хаоса, они всегдаовеяны дуновениями, идущими из областизапредельного» и потому, как бы противих воли, за словами, которые они произносят,чудится гул еще других, не их ,ощущается говор стихий, отрывки изхоров, звучащих в Святая Святых мыслимойнами Вселенной.

Поэты-реалисты дают намнередко драгоценные сокровища — такогорода, что, получив их, мы удовлетворены- и нечто исчерпано.

Поэты-символистыдают нам в своих созданьях магическоекольцо, которое радует нас, какдрагоценность, и в то же время зовет наск чему-то еще, мы чувствуем близостьнеизвестного нам нового и, глядя наталисман, идем, уходим, куда-то дальше,все дальше и дальше.

Итак,вот основные черты символической поэзии:она говорит своим особым языком, и этотязык богат интонациями; подобно музыкеи живописи, она возбуждает в душе сложноенастроение, — более, чем другой родпоэзии, трогает наши слуховые и зрительныевпечатления, заставляет читателя пройтиобратный путь творчества: поэт, создаваясвое символическое произведение, отабстрактного идет к конкретному, отидеи к образу, — тот, кто знакомится сего произведениями, восходит от картинык душе ее, от непосредственных образов,прекрасных в своем самостоятельномсуществовании, к скрытой в них духовнойидеальности, придающей им двойную силу.

Говорят,что символисты непонятны. В каждомнаправлении есть степени, любую чертуможно довести до абсурда, в каждомкипении есть накипь. Но нельзя определятьглубину реки, смотря на ее пену.

Если мыбудем судить о символизме по бездарностям,создающим бессильные пародии, мы решим,что эта манера творчества — извращениездравого смысла.

Если мы будем братьистинные таланты, мы увидим, что символизм- могучая сила, стремящаяся угадатьновые сочетания мыслей, красок и звукови нередко угадывающая их с неотразимойубедительностью.

Есливы любите непосредственное впечатление,наслаждайтесь в символизме свойственнойему новизной и роскошью картин. Если вылюбите впечатление сложное, читайтемежду строк — тайные строки выступят ибудут говорить с вами красноречиво.

1900г.

Источник: https://works.doklad.ru/view/d3EKFSv4htA/3.html

Refy-free
Добавить комментарий