Диалог Платона Менон

Диалог Платона Менон

Диалог Платона Менон

«Менон» участниками диалога являются: Менон, Сократ, раб Менона, Анит.

В первой части диалога рассматривается вопрос что такое добродетель и можно ли ей научиться.

Для решения вопроса о том, можно ли научиться добродетели, нужно сначала решить вопрос, что такое сама добродетель. Добродетель не бывает только мужская или женская, возрастная или сословная, связанная с тем или другим положением человека или его профессией и т.д.

Это некоего рода определенная сущность и идея, которые одинаково свойственны всем добродетелям и с определения которых надо начинать; такая же общая идея должна наблюдаться во всем вообще.

Добродетель – это не управление людьми, так как иначе она не была бы свойственна ни рабам, ни детям, равно как она и не просто справедливость, так как справедливость – это вид добродетели, а что такое сама добродетель, остается неизвестным.

Необходимость выдвинутого ранее условия для определения того, что такое добродетель, иллюстрируется примерами: геометрическая фигура – это не только округлость, поскольку существуют и прямые фигуры; разные цвета возможны лишь потому, что есть цвет вообще; вместо этих частных и несущественных определений гораздо существеннее было бы определить фигуру, например, как то, что следует за цветом, или как предел (границу) твердого тела, а цвет – как истечение фигур, хотя такого рода определения сами по себе недостаточны. С этой точки зрения неправильно и определение добродетели как желания хорошего и способности его производить, поскольку творящие зло тоже могут считать себя творящими хорошее. Значит, добродетель – это не способность производить добро в объективном смысле, поскольку под добром можно понимать приобретение золота, серебра, славы, здоровья и т.д., а все это может быть и несправедливым; если же мы будем говорить о справедливом стремлении к добру, то справедливость опять-таки остается чем-то неизвестным. Менон пытается перечислить добродетели, однако Сократ останавливает его и заставляет сказать, что же такое добродетель сама по себе как идея.

Во второй части диалога поднимается вопрос о знание как припоминание виденного в потусторонней жизни.

Отвергнув все предыдущие частичные подходы к добродетели, Сократ дает следующее определение: душа бессмертна, душа до своей земной жизни созерцала истину, и теперь, в своей земной жизни, вспоминая виденное, она может понимать все частичное и раздробленное, в том числе и добродетель. С помощью наводящих вопросов Сократ демонстрирует, что раб знает геометрию, хотя и не изучал её. Таким образом, он припоминает то, что знал в прошлой жизни.

В третьей части диалога участники возвращаются к вопросу о добродетели.

После столь обстоятельного изучения вопроса о знании как припоминании собеседники соглашаются, что добродетель – это знание, и если это так, то ей можно и научиться. Знание же она потому, что невозможна без понятия о добре, а все доброе творится только с умом, но никак не без ума.

Точно так же и принесение пользы может считаться добродетелью только тогда, когда полезное мыслится вместе с разумом,так как неразумное полезное не может считаться добродетелью, как и все вообще, что находится в душе человека. Следовательно, поскольку разумности нужно еще обучаться, добродетель не есть дар природы.

С другой стороны, однако, это еще не значит, что добродетели в самом деле можно научиться, т.е. что она результат какой-нибудь особой науки. Врачебному делу можно научиться у врачей, сапожному – у сапожника, но для добродетели не существует учителей; в особенности таковыми нельзя считать софистов, которые сознательно развращают юношество да еще берут за это плату.

Вовсе не всегда также добродетельные предки делают добродетельными своих потомков, как это видно на примерах Фемистокла, Аристида, Перикла, Фукидида. Нельзя считать учителями добродетели и тех людей, которые то могут воспитать своих учеников в добродетели, то не могут. Таким образом, добродетель – это не дар природы и не результат обучения.

Откуда же она в таком случае? Добродетель – это результат божественного дара, или божественного жребия, который человек получает независимо от знания. Чистое знание есть результат только философского воспоминания потусторонних истин, так что добродетель, будучи знанием, в своей основе тоже является результатом этого потустороннего воспоминания.

Однако такая добродетель труднодостижима, и фактически добродетельные люди руководствуются не этим точным знанием, а только правильным мнением.

Это правильное мнение отличается от точного знания неустойчивостью и текучестью, а также непониманием того, что само оно возможно лишь благодаря чистому знанию, которое только и спасает его от сплошной текучести и непостоянства. Поэтому, говорит Сократ, будем руководствоваться хотя бы правильным мнением, несмотря на то что без точного знания оно ничем не отличается от пророческого или поэтического вдохновения.

ОБЪЕКТИВНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ ОБЩЕРОДОВОЙ ИДЕИ
КАК ЗАКОНА ДЛЯ ЕДИНИЧНОГО, ИЛИ ПЕРВЫЙ НАБРОСОК ОБЪЕКТИВНОГО ИДЕАЛИЗМА

Дает ответ на вопрос что такое знание. Платон старается показать, что для него проблема знания органически связана с его этическими исследованиями и именно благодаря им приобретает свой смысл.

Платон не останавливается подробно на этом вопросе, как он это делает в других диалогах, и не предлагает вывода о том, что добродетели можно достигнуть только знанием. Здесь он сознательно в центре всех рассуждений поднимает вопрос о знании и его происхождении. Но не следует забывать о том, что во всех рассуждениях он имеет в виду познание добродетели и Блага.

В «Меноне» он уподобляет сущность добродетели такому понятию, которое можно отнести не только к отдельным частям, но и ко всей добродетели «в целом». Здесь впервые четко и понятно формулируется логический вывод об общем. Идея «Блага» или «добродетели», о котором говорил Платон, есть не что иное, как представление о Благе «в целом».

Платон знакомит своих читателей с элементарными вопросами логики, без которых диалоги непонятны.

Особую роль в «Меноне» играет математика. Уже при первой попытке установить сущность добродетели он пользуется математическими (геометрическими) понятиями. Речь идет о геометрических фигурах: очертаниях, окружности, прямой и так далее. Во второй части диалога, возвращаясь к вопросу о сущности добродетели, он снова привлекает на помощь математику.

Менон и Сократ пока еще не нашли ответа на вопрос «Что такое добродетель?»; однако их интересует (из воспитательных соображений), можно ли ей научиться, и на этот раз Сократ иначе формулирует интересующий их вопрос. Он спрашивает, какой же должна быть добродетель, чтобы ей можно было научиться.

Он хочет еще раз подчеркнуть свой известный постулат о том, что добродетель — это знание.

Математика в «Меноне» используется не только для демонстрации метода. Она демонстрирует то знание, к которому человек должен стремиться. Общим для математического знания и знания вообще будет то, что и то и другое базируется на чувственных восприятиях, дающих представление об искомом предмете.

Но само по себе знание нельзя воспринять чувствами. Лишь душа способна его воспринять. Для восприятия знания мы обладаем разумом. Сократ демонстрирует эту способность нашего разума, предлагая рабу ряд вопросов.

Раб — молодой, необразованный, но не без способностей человек — сам формулирует закон о квадрате гипотенузы, используя для этого грубо сделанный от руки рисунок.

Источник: https://zinref.ru/000_uchebniki/01200filosofia/001_lekcii_filosofia_08/542.htm

Менон читать онлайн, Платон

Диалог Платона Менон

Платон

Менон

Менон, Сократ, раб Менона, Анит

Что такое добродетель и можно ли ей научиться?

Менон. Что ты скажешь мне, Сократ: можно ли научиться добродетели? Или ей нельзя научиться и можно лишь достичь ее путем упражнения? А может быть, ее не дает ни обучение, ни упражнение и достается она человеку от природы либо еще как-нибудь?

Сократ. Прежде, Менон, фессалийцы славились среди греков и вызывали восхищение своим искусством верховой езды и богатством, теперь же, по-моему, они прославились еще мудростью, и не менее прочих ларисцы, земляки твоего друга Аристиппа.

А обязаны вы этим Горгию: ведь он, явившись к вам в город, нашел множество поклонников своей мудрости — сперва среди Алевадов, из которых и твой поклонник Аристипп, а потом и среди прочих фессалийцев.

И от него же пошел у вас обычай, кто бы вас о чем ни спрашивал, отвечать уверенно и высокомерно, как и положено знатокам; ведь так же и сам Горгий позволял кому угодно из греков спрашивать о чем угодно и никого не оставлял без ответа. А здесь, милый мой Менон, все обстоит наоборот: на мудрость пошло оскудение, и, видно, из этих мест она перекочевала к вам.

Задай ты свой вопрос кому хочешь из здешних жителей, любой бы засмеялся и сказал: «Счастливым ты, видно, почитаешь меня, чужестранец, если думаешь, будто я знаю, можно ли выучиться добродетели, или же она достигается иным способом. А я не только не знаю, можно ей выучиться или нельзя, но и вообще не ведаю, что такое добродетель».

И со мной, Менон, точно так же: здесь я делю нужду моих сограждан и упрекаю себя в том, что вообще знать не знаю, что же такое добродетель. А если я этого не знаю, то откуда мне знать, как ее достичь? Разве, по-твоему, возможно, вообще не зная, кто такой Менон, знать, красив ли он, богат ли, знатен ли или же совсем наоборот? По-твоему, это возможно?

Менон. Нет, конечно. Только вправду ли ты, Сократ, знать не знаешь, что такое добродетель? Так нам и рассказать о тебе там, у себя дома?

Сократ. И не только об этом расскажи, мой друг, но и о том, что я, кажется, нигде не встречал человека, который бы это знал.

Менон. Как так? Разве ты не встречался с Горгием, когда он здесь был?

Сократ. Конечно, встречался.

Менон. Неужели же тебе показалось, что и он не знает?

Сократ. У меня не очень хорошая память, Менон, так что теперь мне трудно сказать, что мне тогда показалось. Может быть, он и знает, да и ты знаешь, что он тогда говорил. Поэтому напомни мне его слова. Или, если хочешь, скажи своими: ведь ты думаешь так же, как он.

Менон. Да, не иначе.

Сократ. Ну и оставим его, тем более что его тут нет. Ты сам, Менон, ради всех богов скажи мне, что такое, по-твоему, добродетель? Говори без утайки: ведь, к великому счастью, мои слова окажутся ложью, если обнаружится, что и ты это знаешь, и Горгий, а я сейчас утверждал, будто не встречал нигде человека, который бы это знал.

Менон. Не так уж трудно сказать это, Сократ.

Для начала возьмем, если хочешь, добродетель мужчины: легко понять, что его добродетель в том, чтобы справляться с государственными делами, благодетельствуя при этом друзьям, а врагам вредя и остерегаясь, чтобы самому от кого не испытать ущерба.

А если хочешь взять добродетель женщины — и тут нетрудно рассудить, что она состоит в том, чтобы хорошо распоряжаться домом, блюдя все, что в нем есть, и оставаясь послушной мужу.

Добродетель ребенка — и мальчика и девочки -совсем в другом; в другом и добродетель престарелого человека, хоть свободного, хоть раба. Существует великое множество разных добродетелей, так что ничуть не трудно сказать, что такое добродетель. Для каждого из наших занятий и возрастов, в каждом деле у каждого из нас своя добродетель. И точно так же, Сократ, по-моему, и с пороками.

Сократ. Сдается, Менон, что мне выпало большое счастье: я искал одну добродетель, а нашел как бы целый рой добродетелей, осевший здесь, у тебя.

Но все-таки, Менон, если я, продолжая сравнение с роем, спрошу тебя, какова сущность пчелы и что она такое, а ты скажешь, что есть множество разных пчел, как ты мне ответишь на мой второй вопрос: «По твоим словам, их потому множество и потому они разные и не похожие друг на друга, что они — пчелы? Или же они отличаются не этим, а чем-нибудь другим, — красотой, величиной или еще чем-либо подобным?» Скажи, что ответил бы ты на такой вопрос?

Менон. Конечно, я сказал бы так: «Одна отличается от другой вовсе не тем, что все они — пчелы».

Сократ. А если бы я потом спросил: «А теперь, Менон, скажи мне, чем, по-твоему, они вовсе не отличаются друг от друга и что делает их всех одним и тем же?» Ну-ка, можешь ты мне это сказать?

Менон. Могу.

Сократ. Но ведь то же относится и к добродетелям: если даже их множество и они разные, все же есть у всех у них одна определенная идея: она-то и делает их добродетелями, н хорошо бы обратить на нее свой взгляд тому, кто отвечает и хочет объяснить спрашивающему, что такое добродетель. Впрочем, может, ты не понял, о чем я говорю?

Менон. Нет, кажется, понял, но вот того, о чем ты спрашиваешь, я не постиг еще так, как хотел бы.

Сократ. Что же, Менон, ты только о добродетели думаешь, что она для мужчины — одна, для женщины — другая и так далее, или то же самое полагаешь и насчет здоровья, и насчет роста, и насчет силы? По-твоему, у мужчины одно здоровье, у женщины — другое? Или же если оно — здоровье, а не что иное, то идея его везде одна и та же, будь то здоровье мужчины или кого угодно еще?

Менон. Мне кажется, что одно и то же здоровье и у мужчины, и у женщины.

Сократ. А разве не так обстоит и с ростом, и с силой? Если сильна женщина, то разве не та же самая идея, не та же самая сила делает ее сильной? Под этим «та же самая» я разумею вот что: от того, что есть сила вообще, не отличается никакая сила, будь она хоть в мужчине, хоть в женщине. Или, по-твоему, все-таки отличается?

Менон. По-моему, нет.

Сократ. А добродетель отличается от того, что есть добродетель вообще, смотря по тому, присуща ли она ребенку или старику, женщине или мужчине?

Менон. По моему мнению, Сократ, тут все иначе, нежели в тех вещах.

Сократ. Как так? Разве ты не говорил, что добродетель мужчины — хорошо управлять государством, а женщины — домом?

Менон. Говорил.

Сократ. А разве можно хорошо управлять — государством ли, домом ли или чем угодно,— не управляя рассудительно и справедливо?

Менон. Никак нельзя.

Сократ. Что же, те, кто управляет рассудительно и справедливо, управляют так не благодаря справедливости и рассудительности?

Менон. Конечно, благодаря этому.

Сократ. Значит, и мужчина и женщина, если хотят быть добродетельными, оба нуждаются в одном и том же — в справедливости и рассудительности.

Менон. Это очевидно.

Сократ. Дальше. Разве старик или ребенок, если они невоздержны и несправедливы, могут быть добродетельными?

Менон. Ни за что!

Сократ. А если рассудительны и справедливы?

Менон. Могут.

Сократ. Значит, все люди добродетельны на один лад: достигнув одного и того же, они становятся добродетельными.

Менон. Видимо, так.

Сократ. Но ведь если бы не была их добродетель одна и та же, то они не были бы добродетельны на один лад?

Менон. Конечно, нет.

Сократ. Так вот, если добродетель у всех одна и та же, попытайся теперь припомнить и сказать, что она такое, по словам Горгия, да и по твоим тоже.

Менон. Что же еще, как не способность повелевать людьми? Скажу так, раз уж ты добиваешься одного ответа на все.

Сократ. Да, этого-то я и добиваюсь. Но что же, Менон, и у ребенка та же добродетель? И у раба — способность повелевать своим господине, маешь, что раб может быть повелителем?

Менон. Вовсе не думаю, Сократ.

Сократ. Да, это было бы нелепо, мой милый! А теперь посмотри еще вот что. Ты говоришь: «способность повелевать людьми». А не добавить ли нам к этому «справедливо, а не несправедливо»?

Менон. Я согласен с тобою, Сократ: ведь справедливость есть добродетель.

Сократ. Вообще добродетель или одна из добродетелей, Менон? Менон. Как ты говоришь?

Сократ. Как о любой другой вещи. Так же, если хочешь, как сказал бы, например, о круглом: что это — одно из возможных очертаний, а не просто очертание. А сказал бы я так потому, что существуют и другие очертания.

Менон. Это ты правильно говоришь. И я тоже говорю, что кроме справедливости есть еще и другие добродетели.

Сократ. Какие же? Скажи. Ведь я назвал бы тебе другие очертания, если бы ты мне велел, вот и ты назови мне другие добродетели.

Менон. По-моему, и мужество — добродетель, и рассудительность, и мудрость, и щедрость, и еще многое.

Сократ. Опять, Менон, случилось с нами то же самое: снова мы отыскивали одну добродетель, а нашли множество, только иным способом, чем прежде. А ту единственную, что есть во всех них, мы не можем найти.

Менон. Да, Сократ, я никак не могу найти то, что ты ищешь, и извлечь из всех единую добродетель, как делали мы с другими вещами.

Сократ. Ничего удивительного. Однако я постараюсь, если только мне будет под силу, подвести нас к этому. Ты ведь понимаешь, что так обстоит со всем.

Если б тебя спросили в таком же роде, как я сейчас спрашивал: «Что такое очертания, Менон?» — и если бы ты отвечал: «Круглое», — а тебя спросили бы, как я: «Что же, круглое — это очертание вообще или одно из очертаний?» — ты бы, конечно, сказал, что одно из них.

Менон. Так и сказал бы.

Сократ. …

Источник: https://knigogid.ru/books/265483-menon/toread

Краткий путеводитель по основным героям диалогов Платона. Часть 2

Диалог Платона Менон

12. Менексен Афинский: юноша, увлеченный риторикой

Диалоги: «Менексен», «Лисид», присутствует в «Федоне»

О Менексене нам известно не так уж много: в возрасте тринадцати лет он встречается с Сократом в палестре («Лисид», действие разворачивается около 409 г.), где они беседуют о любви и дружбе. Менексен назван «спорщиком», и в беседе с ним Сократ демонстрирует эристические приемы.

В следующий раз Сократ встречает повзрослевшего Менексена (действие «Менексена» происходит в 401–400 — согласно подсчетам Дебры Нейлз, которая считает, что часть диалога, отсылающая к событиям 386 года, была добавлена позже). Менексен возвращается из зала Совета.

Сократ не упускает возможности пошутить над собеседником: Менексен еще так юн, а уже собрался управлять старшими, чтобы род его «никогда не лишился права поставлять попечителя». Сам Менексен, однако, отрицает свою тягу к управлению, полагаясь в этом вопросе на Сократа (234b).

Он ходил в Совет, потому что там намерены избрать оратора, который произнесет надгробную речь в честь павших. Он явно увлечен риторикой, и Сократ провоцирует его на разговор об импровизациях, так что юноша просит его самого произнести надгробную речь, которая и занимает большую часть диалога «Менексен».

Сократ произносит речь, якобы сочиненную его наставницей Аспасией (de facto женой Перикла), но Менексен явно этому не верит. Впрочем, речь произвела на него впечатление, и Сократ намерен сообщать ему подобные речи и впредь. Как развивалось дальше его обучение, нам неизвестно, но в диалоге «Федон» мы видим Менексена рядом с Сократом накануне его смерти, в числе ближайших друзей.

13. Менон Фессалийский: красивый военачальник, так и не научившийся добродетели

Диалоги: «Менон»

Менон — очередной красавчик из диалогов Платона, его физическую привлекательность отмечал и Ксенофонт, который также передает некоторые сведения о его насыщенной личной жизни. О том, что он красив, «можно узнать и с завязанными глазами», говорит Сократ в диалоге: Менон все время приказывает, «как все баловни», склонные к тирании.

В одноименном диалоге Платона Менону примерно 21 год (Дебра Нейлз указывает, что его беседа с Сократом случилась в 402 г.), он посещает Афины и останавливается у Анита (будущего обвинителя Сократа). С Сократом он беседует о природе добродетели: что это такое и можно ли ей научить? (В этом смысле диалог представляет собой своего рода «сиквел» к «Протагору», см. ниже).

Поскольку Менон слушал Горгия в Фессалии, он уверен, что знает ответ на этот вопрос, но Сократ заставляет его убедиться в обратном: все попытки Менона дать определение добродетели оказываются неудачным. От досады он называет Сократа «морским скатом», который вызывает у людей оцепенение, и предупреждает, что где-то на чужбине его бы преследовали как колдуна.

Сократ защищается: он ведь и сам оцепенел, и предлагает вместе поискать нужное определение. Тут возникает знаменитый «парадокс Менона»: нельзя найти нечто, не зная, что ищешь, — но то, что известно, искать никто не станет.

Реагируя на это эристическое рассуждение, Сократ предполагает, что наша душа в какой-то мере обладает нужным знанием, которое ей следует «припомнить». Чтобы продемонстрировать этот тезис, Сократ подзывает мальчика-раба и решает вместе с ним задачу удвоения квадрата, а позже вводит знаменитый «метод гипотез».

Однако тут в разговор вступает Анит, который не скрывает своего раздражения из-за происходящего и настаивает на том, что любой достойный гражданин может сделать для воспитания больше, чем все софисты с их новомодными методами. Сократу удается его опровергнуть, но напоследок Анит советует ему «поостеречься».

Вскоре после этого разговора Менону предстояло отправиться в Персию в числе военачальников Кира Младшего. В этом походе — где, по словам Ксенофонта, он показал себя как жадный и бесчестный человек — Менон был схвачен и замучен до смерти, в возрасте около 23 лет. Сократа казнили вскоре после этого, в 399 г.

14. Парменид: почтенный философ и поэт

Диалоги: «Парменид», упомянут в «Пире», «Теэтете», «Софисте»

Диалог юного Сократа с 65-летним Парменидом, который передает Платон, должен относиться к 449–450 году. Как утверждает Дебра Нейлз, «невозможно предположить, что такая встреча действительно имела место», хотя она, с ее точки зрения, была возможна хронологически (другие исследователи это отрицают).

Согласно Платону, Парменид приезжает в Афины на праздник Великих Панафиней в компании своего ученика и, как говорили, любовника Зенона.

В ходе публичных чтений Зенон знакомит афинскую публику со своим сочинением, посвященным вопросу о том, что «многого не существует», и на одно из таких чтений приходит юный Сократ, который быстро замечает, что тезисы Зенона — это переделанное рассуждение Парменида.

Впрочем, Зенон вскоре оказывается на втором плане, и Сократ с Парменидом переходят к критике теории обособленных видов (она же «теория идей»). Эта теория, конечно, принадлежит не историческому Сократу, а Платону, но в диалоге именно Сократ ее защищает, а Парменид — опровергает.

Исторический Парменид не мог знать про платоновскую теорию идей, так почему же Платон делает его критиком этой теории? Один из возможных ответов на этот вопрос заключается в том, что в первой части «Парменида» Платон критикует теорию идей с позиции элеатов, которая не оставляла места понятию «причастности»; защитить теорию идей означало пересмотреть основные принципы элейской онтологии. Другое объяснение исходит из того, что за фигурой Парменида скрываются современники самого Платона, которые разрабатывали учение философа из Элеи, а именно — представители Мегарской школы.

15. Протагор Абдерский: прославленный софист и экспат

Диалоги: «Протагор», виртуальный собеседник в «Теэтете», упомянут в «Кратиле», «Федре», «Гиппии Большем»

Действие диалога «Протагор» происходит в 433–432 году в доме богача Каллия в Афинах. Протагору уже около 60 лет, и он окружен толпой почитателей из числа «золотой» афинской молодежи, которая желает учиться у него политическому искусству. Многие из присутствующих — родственники Перикла.

Юноша Гиппократ, который до рассвета будит Сократа словами «Протагор приехал!» — это, по мнению Дебры Нейлз, племянник Перикла. Рядом с Протагором Сократ видит Парала и Ксантиппа (сыновья Перикла от первой жены), а также Каллия (сын первой жены Перикла от другого брака).

Тут же находится пока еще юный Алкивиад (Перикл был его опекуном); его младший брат Клиний только упомянут. Кажется, что перед нами хроника светской жизни Афин, стоящих на пороге катастрофы: через несколько лет разразится опустошительная Пелопонесская война, сыновья Перикла погибнут от чумы, а многообещающий Алкивиад после серии скандалов окажется на стороне Спарты.

На этом фоне Сократ с Протагором ведут разговор о воспитании добродетели: почему Перикл не смог воспитать достойных преемников? способны ли на это софисты? возможно ли это вообще?

Протагор Абдерский-

Изначально Протагор стоит на позиции, что добродетели можно научить: это искусство, хотя и особого рода. В других искусствах сведущи лишь немногие, а «стыду и правде» причастны все, так что всех можно признавать советчиками в вопросах справедливости.

Если же некоторые афиняне кажутся несправедливыми, то даже и они более справедливы, чем какие-нибудь варвары, не знающие законов. Таким образом, Протагор признает, что, хотя «стыду и правде» причастны все, эта причастность не дана от природы: ее надо воспитывать.

Но тогда кто-то будет воспитан хуже, и — прямо это не сказано — советчиками надо признавать не всех, а только лучших — например, самого Протагора.

Сократ возвращается к этому вопросу в «Теэтете», обсуждая тезис Протагора «человек есть мера всех вещей»: такой же мерой можно считать и свинью или головастика; но если мнение головастика ничем не лучше мнения самого Протагора, то почему мы должны учиться у Протагора? Протагор, возможно, недоговаривает: в самом деле, он упоминает про природные способности (демократический реверанс в сторону присутствующих при беседе аристократов), из чего следует, что не все равны в вопросах добродетели. В долгом обмене репликами и речами, который следует за речью Протагора, Сократ неоднократно бросает вызов своему мудрому собеседнику, но вопрос о сущности добродетели остается неразрешенным.

16. Теэтет из Суниона: курносый и талантливый математик

Диалоги: «Теэтет», «Софист», присутствует в «Политике»

Беседа Сократа с Теэтетом и его учителем Феодором относится к 399 году: в конце диалога Сократ говорит, что против него уже выдвинуто обвинение. Беседа пересказана Евклидом Мегарским, который слышал о ранении Теэтета — по всей видимости, в 391 году, так как Теэтета «еле живого» привезли из Коринфского лагеря.

Хотя высказывалось мнение, что Теэтет был убит в 369 году, Дебра Нейлз считает это невероятным: в 369 году афинская армия состояла уже в основном из наемников, и уж точно на гоплитское сражение не призвали бы сорокашестилетнего интеллектуала. Поэтому приходится признать, что блестящий математик Теэтет умер совсем молодым, в возрасте 24 лет.

В диалоге он еще очень юн (около 16 лет), но его учитель, геометр Феодор Киренский, отмечает быстрый ум, цепкую память, доброту, храбрость, уравновешенность и другие достоинства ученика.

Эти похвалы вызваны не влюбленностью, уверяет он Сократа: мальчик курнос и с глазами навыкат — прямо как сам Сократ! Как и Сократ, Теэтет беден: он сирота, и все его состояние промотали опекуны.

Теэтету принадлежит теория несоизмеримых величин, набросок которой мы видим уже в диалоге: в разговоре с Сократом юноша делит все числа на «равносторонние» (т. е. числа второй степени, полученные из возведения в квадрат натурального числа) и «продолговатые» (которые не могут возникнуть путем возведения в квадрат натурального числа).

Он уже знает о том, что квадрат с площадью, выраженной «продолговатым» числом, построен на несоизмеримом с единицей отрезке. Тот факт, что беседа начинается с математических дефиниций, немаловажен: Сократ хочет, чтобы таким же образом Теэтет дал определение знанию.

Однако три определения Теэтета (знание как ощущение, знание как истинное мнение, знание как истинное мнение с обоснованием) последовательно опровергаются. Выбор собеседника, с одной стороны, подчеркивает значение математики как пропедевтической (т. е. подготовительной) дисциплины к изучению философии, о чем шла речь в «Государстве»; с другой стороны — указывает на ограниченность математического знания, к которому, с точки зрения Платона, не сводима мудрость.

17. Тимей из Локр: пифагореец и государственный муж

Диалоги: «Тимей», «Критий»

Хотя Тимей едва ли не самый знаменитый платоновский персонаж, сказать про него почти нечего: вся информация сводится к текстам Платона. Как и Критий, он представлен как государственный муж и философ, «знаток астрономии».

«Вот перед нами Тимей: будучи гражданином государства со столь прекрасными законами, как Локры Италийские, и не уступая никому из тамошних уроженцев по богатству и родовитости, он достиг высших должностей и почестей, какие только может предложить ему город, но в то же время поднялся, как мне кажется, и на самую вершину философии», — говорит Сократ.

Город Локры входил в пифагорейский союз и славился своим «благозаконием», о котором пишет уже Пиндар в «Олимпийских песнях» (476 год). Действие диалога «Тимей», по подсчетам Дебры Нейлз, разворачивается в 429 году (а не в 421-м, как принято считать), так что активная деятельность Тимея должна была приходиться на вторую половину V века.

Однако так называемый «каталог пифагорейцев», сохраненный Ямвлихом, не знает Тимея из Локр (хотя и называет двух других Тимеев, из Кротона и с Пароса). На этом основании историчность платоновского Тимея подвергалась сомнению, однако Дебра Нейлз считает, что переписчик мог неправильно расположить имя.

Согласно другой точке зрения, за Тимеем скрывается друг Платона, пифагореец Архит Тарентский (правил в 366–350 годах), который был государственным мужем и ученым: ему приписываются достижения в области математики, акустики и механики. Сам по себе намек на Архита, конечно, не отменяет историчности Тимея.

В античности ему приписывались некоторые сочинения, но дошедший до нас под его именем трактат «О природе мира и души» — поздняя подделка (псевдоэпиграф), первые упоминания о которой появляются лишь во II в. по Р. Х. В сущности, это переложение платоновского «Тимея» на дорийский диалект, который маркирует пифагорейские сочинения.

В платоновском диалоге Тимей излагает «правдоподобный миф» о возникновении космоса. Демиург творит космос, взирая на вечную «парадигму» — на божественный образец. Космос упорядочен по законам математики и оживляется Душой, посредницей между умопостигаемым и чувственным. Человек — это «микрокосм», и его задача — пестовать разумное начало, подчиняя ему гневливую и вожделеющую части души. Таким образом, рассказ Тимея связывает политический проект Платона с жизнью космического целого.

18. Федон из Элиды: сократик с драматической судьбой

Диалоги: «Федон»

Если верить Диогену Лаэртскому, Федон, юноша из аристократической семьи, был привезен в Афины в качестве военнопленного и продан в рабство как катамит [гомосексуалист-проститутка — прим. ред.]; вскоре его освободил Сократ, который, вероятно, попросил о помощи своего состоятельного друга Критона.

В достоверности этой остросюжетной мелодрамы можно справедливо усомниться, но Дебра Нейлз указывает на конфликт между Афинами и Элидой в 402–401 году, так что к моменту действия диалога «Федон» юноша мог провести два года с Сократом.

В диалоге, названном его именем, Федон никак не участвует в дискуссии, посвященной вопросу о бессмертии души. Однако именно он пересказывает этот диалог пифагорейцу Эхекрату после кончины Сократа.

Он говорит о том, какое замешательство охватило его и всех присутствующих, когда Симмий и Кебет выдвинули убедительные доводы против бессмертия. Казалось, что под вопросом не только судьба Сократа после смерти, но и само доверие к философским речам.

Всеобщему унынию нет предела, и Сократ, пытаясь приободрить Федона, гладит его длинные (по спартанской моде) волосы и призывает не оплакивать ни его, ни их рассуждение, и не стричь кудрей в знак траура.

Четвертый аргумент в пользу бессмертия восстанавливает доверие Федона к философским рассуждениям, так что, можно сказать, Сократ спасает юношу дважды: сначала освобождает из блудилища его тело, а затем избавляет и душу, которую чуть было не захватил страшный Минотавр «мисологии», то есть ненависти к речам. Диоген Лаэртский называет Федона основателем философской школы, перечисляет его учеников и названия сочинений.

Сцена из «Федона» Платона: Симмий, Сократ и Кебет. Мозаика III–IV вв. по Р. Х., Митилена, Лесбос. Это изображение беседы Сократа с учениками, найденное в так называемом доме Менандра, — единственное украшение виллы, которое не связано с темой комедии-

19. Федр из Мирринунта: ценитель интеллектуальных новинок

Диалоги: «Федр», «Пир», присутствует в «Протагоре»

В диалоге «Протагор» Федр — еще мальчик (около 12 лет), но мы уже видим его в обществе софиста Гиппия; в «Федре» (драматическая дата — где-то между 418-м и 416 годом) ему около двадцати пяти, и он увлечен риторикой; чуть позже (действие «Пира» разворачивается в 416 году) он по-прежнему в курсе софистических новинок: недавно читал похвалу соли. Федр восторжен и легко увлекается; он не скрывает своего восхищения мастерством Лисия, который произнес парадоксальную речь о том, что следует угождать скорее невлюбленному поклоннику, чем влюбленному. Сократ берется доказать, что он произнесет речь не хуже. Затем, поняв, что оба они, отдав предпочтение невлюбленному, погрешили перед Эротом, Сократ произносит вторую речь («палинодию», буквально «возвратную песнь»), в которой не только доказывает обратное, но и прославляет эротическую одержимость влюбленных, указывая на ее божественный характер. Федр признает Сократа победителем, и уже готов бранить Лисия и всех логографов (т. е. сочинителей речей) вообще, так что Сократу приходится затеять с ним разговор о риторике в целом. По ходу рассуждения Федр признается, что риторика для него — источник наслаждения: «Да для чего же, по правде говоря, и жить, как не для удовольствий такого рода?» Как цикада, описанная Сократом, Федр отвергает «рабские» радости вроде еды и питья, но не менее рабски гоняется за литературными новинками. Возможно, эта его поверхностность и погоня за рафинированными забавами стала причиной того, что в 415 году он оказался замешан в деле о профанации мистерий. Все его имущество было конфисковано, а сам он отправился на долгие годы в изгнание.

20. Филеб Афинский: убежденный гедонист

Диалоги: «Филеб»

Филеб Афинский, именем которого назван диалог, скорее всего, выдуман Платоном. Мы не только ничего не знаем про этого любителя удовольствий, но даже само его имя (в переводе с греческого означающее что-то вроде Mr. Loveboy) было неизвестно в античной Греции.

Похоже, что в поздних диалогах, к каковым относится «Филеб», Платон теряет интерес пусть к весьма условному, но все же воссозданию атмосферы Афин V века и дает в собеседники Сократу очень схематичных героев (за которыми, вероятно, скрывались его коллеги по Академии).

Из самого диалога можно узнать про Филеба лишь то, что он «и его друзья» считают удовольствие высшим благом. Он не готов допустить, что бывают неблагие удовольствия, и демонстративно «умывает руки», позволяя Протарху вести беседу вместо себя. Последовательный гедонист, он не в состоянии даже поддержать беседу.

Кстати, про Протарха (в переводе — Mr. First Principle) тоже ничего не известно: Дебра Нейлз убедительно показывает, что он не может быть сыном знаменитого богача Каллия.

Нетрудно понять, что эта, возможно, последняя беседа платоновского Сократа (в «Законах» Сократа нет) отражает атмосферу академических дискуссий 350-х годов и не может относиться к какому-либо периоду жизни Сократа исторического.

21. Хармид Афинский: скромный олигарх и дядя Платона

Диалоги: «Хармид»; присутствует в «Протагоре» и подложном «Аксиохе», упомянут в «Пире»

В «Хармиде», действие которого происходит в 429 году, Хармиду не более семнадцати лет. Благородством, красотой и добродетелью он превосходит всех своих сверстников, и даже Сократ ненадолго поддается его чарам.

Опекун Хармида Критий (Критий IV) представляет его как рассудительного юношу, и именно рассудительности (σωφροσύνη; это слово можно перевести и как «здравомыслие», «воздержанность», «скромность») будет посвящена беседа.

Хармид краснеет, когда Сократ спрашивает, действительно ли он так рассудителен, как о нем говорят, и вообще ведет себя весьма скромно, хотя и не может дать Сократу удовлетворительного ответа о природе рассудительности.

Он отождествляет ее то с неспешностью (то есть с внешними качествами), то со стыдливостью (то есть с субъективными переживаниями). Наиболее перспективное определение рассудительности («заниматься своим») он не может защитить, поэтому в беседу вступает Критий, к тому моменту раздраженный беспомощностью своего подопечного.

Поскольку обсуждаемая добродетель предполагает как раз умение владеть собой, настроение Крития совсем не согласуется с его словами. К окончательному результату собеседники так и не приходят, хотя в ходе обсуждения выясняют, что рассудительность должна быть особого рода знанием (или даже «метазнанием», своего рода «знанием знания», или «наукой о науках»).

В диалоге Хармид и Критий не могут объяснить природу рассудительности, а в жизни они оказались неспособны ее продемонстрировать на деле.

С их именами связан наиболее мрачный период в политической истории Афин: Критий стал одним из лидеров Тридцати тиранов в 404–403 годах, после поражения Афин в Пелопонесской войне.

Как отмечает Дебра Нейлз, он инициатор «некоторых самых предосудительных методов борьбы: убийств, конфискации имущества, изгнаний, массовых казней». Хармид входил в число десяти правителей гавани Пирей, назначенных Тридцатью тиранами, и погиб в сражении с демократами в 403 году, как и его опекун Критий.

22. БОНУС. Херефонт из Сфетта: любимый комедиографами друг Сократа

Диалоги: «Хармид», «Горгий», упомянут в «Апологии»

Среди сократиков были те, кто подражали своему учителю с особым усердием. Таким был Херефонт — ровесник Сократа, знавший его с юных лет и умерший незадолго до казни философа.

Он частый персонаж комедий Аристофана, который рисует такой портрет: бледное, худое, босоногое существо, которое, судя по внешнему виду, стоит одной ногой в могиле. Но, вероятно, именно ему принадлежит дом, в котором расположена «мыслильня» — школа Сократа, изображенная в «Облаках».

В «Птицах» Аристофан изображает и вовсе макабрическую сцену: Сократ вызывает души умерших из подземного царства, а вокруг него, как нетопырь, кружит Херефонт.

Возможно, во внешности Херефонта и правда было что-то не от мира сего, во всяком случае Аристофан показывает Сократа и его друзей как членов своего рода нищенствующего ордена философов.

Согласно «Апологии», именно Херефонт спросил у дельфийского оракула, есть ли кто на свете мудрее Сократа, на что Пифия ответила, что никого мудрее нет. Сократ в «Апологии» дает понять, что именно ради проверки этого ответа оракула он и начал заниматься философией, но, скорее всего, это просто удачный литературный ход Платона. Херефонт участвует в «Горгии» и «Хармиде», но лишь на вторых ролях: Платон не стал делать этого эксцентричного демократа полноценным участником диалогов.

Скиапод. Рисунок из «Нюрнбергской хроники», 1493 г. Согласно «Птицам» Аристофана, в стране этих мифических существ Сократ вместе с Херефонтом призывает души умерших-

Источник: https://gorky.media/context/kratkij-putevoditel-po-osnovnym-geroyam-dialogov-platona-chast-2/

Конспект диалога Платона «Менон» (о сути добродетели) (e.tvorogov)

Диалог Платона Менон
sh: 1: full: not found

Это первый диалог Платона, в котором он намечает контуры объективного идеализма. В попытке выяснить, что же такое добродетель, Сократ впервые обращается к тому, что надо постичь именно идею добродетели, т.е.

то, что составляет суть самой добродетели и является общим для всех её частных видов (таких как добродетель мужчины, женщины, ребёнка, престарелого, раба, свободного и т.д.).

Данный диалог знаменит также тем, что в нём впервые в философии отчётливо высказана мысль о бессмертии души, где заключены все знания, до которых человек может дойти путём припоминания.

Однако этот смелый (и повлиявший на дальнейших мыслителей) вывод делается Платоном лишь на основании того, что Сократ сумел подвести не знающего геометрию мальчика к далёким геометрическим выводам, лишь задавая ему наводящие вопросы. Но логически это не означает с необходимостью, что душа данного мальчика обладала этим знанием до его рождения. Грубо говоря, это за уши притянутый вывод.

МЕНОН

Попытка рассмотреть добродетель с точки зрения её идеи

Менон спрашивает Сократа о добродетели – можно ли ей научиться, достичь её путём упражнений или же она дана человеку от природы? Сократ отвечает: я не знаю, что такое добродетель, да и не встречал никого, кто бы это знал.

Менон говорит: есть добродетель мужчины – справляться с государственными делами, благодетельствуя при этом друзьям, а врагам вредя и при этом остерегаясь, чтобы самому ни от кого не испытать ущерба; есть добродетель женщины – хорошо распоряжаться домом, блюдя всё, что в нём есть, и оставаясь послушной мужу.

Свои добродетели также есть у ребёнка и у престарелого, у свободного и у раба – их большое множество, так же, как и пороков. Сократ сравнивает этот «букет» добродетелей с роем пчёл и спрашивает Менона: в чём тогда сущность пчелы; ведь пчёлы вовсе не отличаются друг от друга тем, что они – пчёлы, напротив, это делает их одним и тем же.

Так же и с добродетелью – если существует множество разных добродетелей, то существует и некая идея (суть) добродетели, которая делает их таковыми. Ведь здоровье одно и то же для мужчин, женщин, детей и т.д. – но суть его одна; так же обстоит с ростом и с силой.

Далее, присущая кому-либо добродетель не отличается от добродетели вообще. Если взять, что добродетель мужчины – хорошо управлять государством, а добродетель женщины – хорошо управлять домом, то в обоих случаях для этого требуется целомудрие и справедливость. То есть, все люди добродетельны на один лад: достигнув одного и того же, они становятся добродетельными.

По словам Горгия добродетель есть способность повелевать людьми, но тогда получается нелепость – ведь добродетелью обладает и ребёнок, и раб. Если уж брать это определение, то нужно добавить – справедливо повелевать людьми, хотя справедливость не единственная добродетель. Менон говорит: да, есть ещё добродетель, целомудрие, мудрость, щедрость и ещё многие добродетели.

Сократ отвечает: мы снова пришли к тому, что есть множество добродетелей, только иным путём. Для примера: очертание вообще бывает и круглым, и квадратным, и другим; также и цвет вообще – он бывает и белым, и другими цветами, которые ничуть не менее цвет, чем белый.

Но, говоря об очертаниях, ложно уравнивать между собой отдельные очертания и утверждать, что круглое ничуть не больше круглое, чем прямое, а прямое ничуть не больше прямое, чем круглое. Верным будет утверждение, что круглое есть очертание ничуть не больше, чем прямое, и наоборот.

Но что тогда носит имя очертания, задаётся вопросом Сократ; что общее для каждого отдельного очертания? Таким же образом следует спрашивать и о добродетели, чтобы прийти к удовлетворительному ответу.

https://www.youtube.com/watch?v=-IQPPH2dv9I

Сократ продолжает: если говорить, что очертания – это то, что всегда сопутствует цвету, это было бы слишком просто, ибо здесь неизвестным остаётся вопрос, что есть окраска. Но если мы примем, что есть нечто, называемое «концом», т.е.

нечто крайнее, что имеет край и кончается, а также что есть нечто плоское и объёмное, то тогда можно понять, что называется очертанием – это то, чем ограничивается тело, или попросту граница тела.

Здесь Менон спрашивает Сократа – тогда что такое цвет? Сократ отвечает в стиле Горгия – по Эмпедоклу существуют некоторые истечения из вещей, а также поры, в которые проникают и через которые движутся эти истечения. Одни из этих истечений соразмерны некоторым порам, а другие слишком велики или слишком малы для них.

Тогда цвет – это истечение от очертаний, соразмерное зрению и воспринимаемое им. Но, говорит Сократ, это слишком очевидный и привычный ответ, а ответ про очертания был лучше. Попробуй теперь, просит он Менона, так же ответить на вопрос о добродетели, не разбивая её на множество добродетелей.

Менону вспоминаются слова одного поэта «радоваться прекрасному и быть способным на него», и он определяет добродетель как «стремиться к прекрасному и быть в силах достигнуть его». Сократ говорит – стремящийся к прекрасному стремится и к благу, однако некоторые стремятся к злу, а некоторые – к благу.

Тогда надо полагать, что есть и такие, кто, зная, что зло есть зло, будут всё-таки к нему стремиться. Но их стремление состоит в том, чтобы то, к чему они стремятся, им и досталось; и если они будут знать, что зло есть зло, они также будут знать, что оно не принесёт им пользу. Так что те, кто не знает, что такое зло, и принимает его за благо, стремятся, очевидно, к благу.

Те же, кто стремится к злу, зная, что зло вредит тому, кому оно выпадет на долю, наверняка понимают, что сами себе наносят вред. Но эти же люди считают жалкими тех, кому что-либо вредит, именно потому, что им наносится вред, а жалкие люди несчастны и никто не хочет быть ни жалким, ни несчастным. Значит никто не желает себе зла, потому что не хочет быть жалким и несчастным.

Ведь «быть жалким» означает не что иное, как как стремиться к злу и его обретать.

Теперь, говорит Сократ, если вернуться к тому, что добродетель – это желать блага и быть способным на благо, то по-нашему выходит, что такое желание присуще всем, и потому ни один человек не лучше другого.

Однако если допустить, что один лучше другого, то он превосходит его способностью к благу, то есть к достижению блага. Далее Сократ узнаёт, что Менон под благом считает здоровье и богатство, и спрашивает – не следует ли добавить, что такое благо должно быть честным и справедливым.

Менон соглашается, что когда богатство нажито бесчестным путем, это – порок. Тогда, делает вывод Сократ, отказ несправедливо приобретать богатства сам по себе будет добродетелью.

Значит в приобретении подобных благ ничуть не больше добродетели, чем в отказе от них; добродетельно же, видимо, то, что делается по справедливости, а что чуждо всему этому, то порочно. Менон согласился.

Сократ спрашивает – ты смеёшься надо мной; ведь я тебя просил сказать, что такое добродетель вообще, а ты не только не сказал этого, но и стал утверждать, будто всякое дело есть добродетель, если оно совершается с участием добродетели, словно ты уже сказал, что такое добродетель вообще, а я понял это, хоть ты и раздробил её на части. Но никто не может знать, что такое часть добродетели, не зная, что такое она сама.

Доказательство припоминания бессмертной душою своих собственных знаний

Поэтому Сократ повторяет вопрос – что такое добродетель? Менон впадает в полную растерянность, затем интересуется у Сократа – каким образом можно искать вещь, не зная, что она такое, и как можно убедиться в том, что нашёл именно её, если до этого ты её не знал? Сократ говорит, что это плохой довод и приводит следующие слова жрецов и поэтов: душа человека бессмертна, и, хотя она то перестает жить на земле (это и называют смертью), то возрождается, но она никогда не гибнет. А раз душа бессмертна, часто рождается и видела всё и здесь, и в Аиде, то нет ничего такого, чего бы она не познала; поэтому ничего удивительного нет в том, что и насчёт добродетели, и насчёт всего прочего она способна вспомнить то, что прежде ей было известно. И раз всё в природе друг другу родственно, а душа всё познала, то ничто не мешает тому, кто вспомнил что-нибудь одно (люди называют это познанием), самому найти и всё остальное, если только он будет мужествен и неутомим в поисках: ведь искать и познавать – это как раз и значит припоминать. Чтобы показать это на примере, Сократ просит Менона привести кого-нибудь из рабов. Менон подзывает к себе одного мальчика.

Мальчик, не знающий геометрии, но знающий, что такое квадратная фигура, признаёт, что при стороне квадрата 2 фута площадь этого квадрата равна 4 кв. футам. Затем Сократ предлагает мальчику вычислить сторону удвоенного квадрата, но мальчик ошибочно думает, что сторона такого удвоенного квадрата тоже будет удвоена, т. е. будет равняться 4 кв. футам.

Далее он признаёт свою ошибку, поняв, что квадрат со сторонами, равными 4 кв. футам, был бы равен не 8, а 16 кв. футам. Не помогает делу, как дальше вынужден признать и сам мальчик, и увеличение стороны с 2 до 3 футов, потому что площадь квадрата со стороной 3 фута равнялась бы не 8, а 9 кв. футам. Наконец Сократ проводит диагональ в квадрате с площадью 4 кв.

фута и, построив на этой диагонали новый квадрат, состоящий из четырёх треугольных частей исходного квадрата с площадью 4 кв. фута, доводит мальчика до осознания того, что сторона квадрата с площадью 8 кв. футов должна быть не 4 фута и не 3 фута, а равняться длине диагонали квадрата с площадью 4 кв. фута, которая больше 2 футов, но меньше 3 футов.

Из этого Сократ делает вывод, что всеми этими истинами мальчик владел ещё до того, как его о них будут спрашивать, а во время поиска ответов они в нём как бы пробуждались.

То есть, находя знания в самом себе, мальчик припоминал их, и раз это знание всегда у него было, значит он всегда был знающим, а если он его когда-то приобрёл, то уж никак не в нынешней жизни, заключает Сократ. Следовательно, его душа имеет в себе все эти знания, когда он человек и когда он не человек.

И если правда обо всём сущем живёт у нас в душе, а сама душа бессмертна, то можно смело пускаться в поиски и припоминать то, чего мы сейчас не знаем, то есть не помним. Менон с этим соглашается. Значит, говорит Сократ, неизвестное стоит искать, и можно попробовать общими усилиями отыскать, что же такое добродетель.

Разбор вопроса, можно ли добродетели научиться, или же она присуща человеку от природы

Менон принимает это предложение Сократа, но хочет сначала уточнить, следует ли браться за дело так, словно добродетели можно выучиться, или же она присуща человеку от природы либо достаётся каким-нибудь иным образом.

Сократ отвечает – всё равно нужно сначала определить добродетель, но так и быть, я тебе уступлю и исследую, можно ли научиться добродетели или приобрести её каким-либо ещё путём, исходя из некой предпосылки, как это делают геометры. Если добродетель есть некое знание, то ей можно выучиться, а если что-нибудь другое, то нет.

Также мы признаём предпосылку, что добродетель есть благо. Значит, если есть какое-либо благо, непричастное к знанию, то, может быть, и добродетель не есть какое-то знание; если же нет такого блага, которое не охватывалось бы знанием, то мы, предположив, что добродетель – это некое знание, сделаем верное предположение, говорит Сократ.

Далее, добродетель делает нас хорошими людьми, а хорошие люди приносят пользу, потому что всякое благо полезно, следовательно, сама добродетель полезна.

Теперь рассмотрим по отдельности то, что нам полезно. Здоровье, сила, красота и богатство – всё это и тому подобное мы называем полезным, но всё это порой и вредит. Полезными их делает правильное применение, а вредными – неправильное.

То же и с тем, что относится к душе – целомудрие, справедливость, мужество, понятливость, памятливость, щедрость и т.д. – употреблённые разумно они приносят пользу, а употреблённые неразумно – вред.

То есть, всё, к чему стремится душа и что она претерпевает, оканчивается счастливо, если ею управляет разум, и несчастливо – если безрассудство. Тогда если добродетель – это нечто обитающее в душе и если к тому же она не может не быть полезной, значит, она и есть разум.

Ведь всё, что касается души, само по себе не полезно и не вредно, но становится вредным или полезным благодаря разуму или по неразумию.

Если разум, управляя всем в нашей душе, делает её движения полезными, а безрассудство – вредными, то та же самая душа делает богатство и прочее полезным, правильно пользуясь и управляя им, а пользуясь неправильно – вредным. Значит, можно сказать вообще, что в человеке все зависит от души, а в самой душе – от разума, если только душа хочет быть благою. Тогда разум есть сама добродетель либо часть добродетели, и люди добродетельны не от природы.

Однако говорит Сократ, наша предпосылка может быть неверной. Если какой-нибудь вещи – любой, не только добродетели – можно выучиться, то тогда должны быть учители и ученики. Тут к Сократу и Менону подсел достойный муж Анит, и Сократ попросил его поучаствовать в вопросе, существуют ли учителя добродетели.

Если, говорит Сократ, мы захотим сделать Менона врачом, мы отправим его к врачам, потому что они владеют своим искусством. Но если мы захотим послать его обучаться добродетели, мы вероятно, пошлём его к тем, кто провозглашает себя учителями добродетели, доступными любому из греков, желающему учиться, и берёт за учение установленную ими самими плату, то есть к софистам.

Анит выступает резко против этого и говорит, что не софисты безумны, а юноши, которые дают им деньги; ещё более безумны родственники, вверяющие им этих юношей, а всех безумнее города, позволяющие им въезжать и не изгоняющие любого, кто возьмётся за такое дело, будь он хоть чужеземец, хоть гражданин.

Сократ спрашивает – но всё-таки к кому будет лучше отправить Менона учиться добродетели? Тот отвечает – к любому достойному афинянину. Сократ: но они же у кого-то учились? Анит: да, учились, у нас немало рождалось достойных мужей.

Сократ: но были ли они также хорошими учителями добродетели? Далее Сократ разбирает примеры выдающихся мужей Фемистокла, Аристида, Перикла и Фукидида, которым по тем или иным причинам не удалось передать свою добродетель своим сыновьям. Анит отвечает Сократу – ты слишком легко порочишь людей.

Тогда Сократ обращается к Менону – есть ли у нас достойные люди? Тот говорит – есть. Сократ: станут ли эти люди по своему желанию учить юношей добродетели и признать её доступной изучению? Менон: нет, ибо иногда от них можно услышать, что добродетели можно научить, а иногда – что нельзя.

Значит их нельзя признать учителями добродетели; тогда выходит, что таковыми являются софисты, лишь потому что они одни объявляют себя таковыми, говорит Сократ. Более того, и от государственных людей, и от поэтов можно узнать, что добродетели то можно научиться, то нельзя.

Следовательно, никому в этом деле нельзя доверять, а раз нет учителей добродетели, то нет и учеников, подытоживает Сократ.

Истинное мнение так же полезно для добродетели, как и истинное знание

Менон недоумевает – тогда откуда берутся хорошие люди и как они ими становятся? Сократ отвечает – мы упустили, что люди поступают хорошо и правильно, руководствуясь не только приобретенными знаниями.

Например, тот кто знает правильный путь к некоему городу, и поведёт туда других, поступит хорошо и правильно; но если он лишь правильно предполагает, где эта дорога, при этом сам там не был, он также правильно поведёт по ней других.

Значит истинное мнение ведёт нас к правильным действиям ничуть не хуже, чем разум, говорит Сократ, и это мы как раз упустили, когда рассуждали о добродетели и говорили, что разум один ведёт к правильным действиям: ведь к ним ведёт и истинное мнение.

Тогда правильное мнение приносит не меньше пользы, чем знание, делает вывод Сократ. Менон возражает – знание всегда попадает в цель, а мнение иногда попадает, иногда – нет.

Сократ: я говорю об истинных мнениях, которые не разбегаются в разуме, потому что остаются крепко им связанными за счёт причинных суждений и фактически являются знаниями. Значит истинное мнение, если им руководствоваться, выполняя любое дело, помогает ничуть не хуже знания. И правильное мнение ничуть не хуже знания и не менее полезно в делах, поэтому человек, обладающий правильным мнением, ничуть не хуже обладающего знанием.

Сократ продолжает: хорошие люди приносят пользу государству благодаря не только правильному знанию, но и правильному мнению, а как мы установили, ни то, ни другое не даётся людям от природы и не приобретается. Следовательно, хорошие люди хороши не от природы, поэтому мы и стали исследовать, можно ли научиться добродетели.

Нам сначала показалось, что добродетель есть разум, и что ей можно научиться. Но мы установили, что учителей добродетели нет, что ей нельзя научиться, и что она вовсе не разум. Однако мы согласились, что добродетель – вещь хорошая, а хорошо и полезно то, что правильно руководит нами.

Правильно же руководить человеком могут только истинное мнение и знание. Если что-то происходит по счастливой случайности – тем руководит не человек; если же сам человек приходит правильно к цели, то лишь благодаря истинному мнению или знанию. И раз добродетели нельзя научиться, то получается, что она вовсе не знание.

А из двух этих хороших и полезных вещей первая слишком скоро исчезает, да и вторая – знание – не руководит государственными делами. Значит если государствами руководят достойные люди, то они делают это не с помощью некой мудрости и не как мудрецы.

Потому-то и не удаётся им сделать других подобными себе, что сами они стали такими, как есть, не благодаря знанию, а благодаря правильным мнениям. Разумом же они совсем не отличаются от прорицателей и боговдохновенных провидцев: ведь и те в исступлении говорят правду, и очень часто, но сами не ведают, что говорят.

Следовательно, государственных людей можно с тем же правом называть божественными, что и прорицатели, провидцы, поэты и т.д., ибо все они движимы и одержимы богом, а также совершают много великих дел своим словом, хотя и сами не ведают, что говорят.

В итоге мы установили, завершает рассуждение Сократ, что добродетели нет ни от природы, ни от учения, и если она кому-то достаётся, то лишь по божественному уделу, помимо разума (если только не найдётся тот государственный муж, который и другого сумеет сделать государственным человеком, но такового нет). А чтобы узнать, как это происходит, нам опять же нужно будет вернуться к вопросу о том, что такое добродетель сама по себе.

Источник: https://AfterShock.news/?q=node/703775&full

О сущности добродетели в диалоге платона

Диалог Платона Менон
isolophey тема диалога «Менон» – вопрос о добродетели: можно ли добродетели научиться (διδακτὸν ἡ ἀρετή) путем упражнения (ἀσκητόν), или путем обучения (μαθητόν), или она дается человеку от природы, либо еще как-нибудь? Такой вопрос, который Сократу задает Менон, и формирует тему диалога.

Но прежде чем исследовать вопрос о воз-можности, или невозможности обучения добродетели, Сократ, предлагает собеседнику определить, что такое добродетель. Так задается общая проблематика диалога и выясне-нию вопроса, что же такое есть добродетель, будет посвящено ¾ всего диалога.

Менон делает первую попытку определить, что такое добродетель и перечисляет добродетели мужчины, которые заключаются в том, чтобы хорошо справляться с государственными делами; женщины – хорошо распоряжаться домом и быть послушной мужу; добродетели детей: во-первых, мальчиков у них одна, свойственная им добродетель и де-вочек у них другая, свойственная им добродетель, так же своя добродетель и у стариков. Сократ говорит, что это определение добродетели не касается их основного вопроса, т.к., Менон перечисляет «целый рой добродетелей», когда Сократ просит определить сущность добродетели (ὃ εἰσὶν ἀρεταί), т.е. вопрос стоит так: какова общая идея добродетели? При этом, он доказывает Менону, что по сути нет добродетелей свойственных мужчинам, или женщинам, или детям, или старикам, но добродетель одна для всех, ведь она преследует справедливость (δικαιοσύνης) и рассудительность (σωφροσύνης). И всякий поступающий справедливо и рассудительно, очевидно, добродетелен, будь то мужчина, или женщина, и наоборот, если старик, или ребенок невоздержны (ἀκόλαστοι) и несправедливы (ἄδικοι), они никак не причастны добродетели (ἀγαθοὶ). Менон предлагает другое определение: «добродетель это способность повелевать людьми (ἢ ἄρχειν οἷόν τ΄ εἶναι τῶν ἀνθρώπω)». Сократ, предлагает добавить к этому определе-нию слово «справедливо (δικαίως)». Сократ, правда, иронически замечает, как может повелевать людьми ребенок, или раб. Но оставив это в стороне, задается вопросом, обра-щаясь к Менону: справедливость – вообще добродетель, или одна из добродетелей. Менон признает, что есть и другие: и мужество добродетель, и целомудрие (σωφροσύνη), и мудрость (σοφία), и щедрость (μεγαλοπρέπεια), и еще многое. Но Сократ говорит, что они с Меноном опять уклонились от заданной темы: не исследовать добродетели частные, но узнать, что есть добродетель, та единственная, которая есть во всех них. Ведь справедливость часть добродетели, подобно мужеству, целомудрию, мудрости, щедрости и мн. др. Все это множество добродетелей не может явить нам ту единственную, для всех них универсальную. Менон предлагает еще одно определение: стремиться к прекрасному и быть в силах достигнуть его — это и есть добродетель. Сократ объясняет, что стремиться к прекрасному – то же, что и к благу, с чем Менон и соглашается. Но, что подразумевается под благом? К благам можно отнести и богатство, но добродетель состоит не в том, копить ли золото, или пренебрегать им, но, то является добродетелью, что делается по справедливости, а что чуждо всему этому, то порочно. Но, опять же, справедливость – это лишь часть добродетели, но что такое добродетель в целом? Опять вопрос повисает в воздухе. Такой подход снова неверен. Следует некоторое отступление, где Сократ передает рассказ жрецов, с которым согласуются и то, что говорят божественные поэты и Пиндар. А именно, что душа бессмертна по существу, хоть она и умирает, что называется смертью тела, но она возрождается, поэтому имеет смысл жить благочестиво. А так как душа бессмертна, то многое видела и на земле и в Аиде, и неся в себе такой багаж знаний, она может многое вспомнить из прошлой жизни, таким образом, знание является припоминанием того, что душа, когда-то познала, которому могла научиться еще до того, как стала человеком, приобретя истинные мнения, которые при припоминании в здешней жизни, становятся знаниями. В этом рассказе, который Платон вкладывает в уста Сократа, чувствуется влияние орфико-пифагорейской доктрины, которую Платон принял в средний период своего творческого и философского развития. И этот рассказ, как бы создает плавный переход к той мысли, что добродетель должны быть связана с разумом, как разумная деятельность души. И, действительно, после непродолжительной интермедии, в которой Сократ на конкретном примере показывает, как душа припоминает полученные ей ранее знания, следует очередная предпосылка. Добродетель это разумная деятельность, а вредное это то, что совершается безрассудно. Так, мужество без разума – простая дерзость, так же и целомудрие, и прочие добродетели. Следовательно, добродетель, обитающая в душе и полезная для нее, и есть разум. А если это верно, что разум — это и есть добродетель, либо часть ее, либо в целом, то, следовательно, люди добродетельны не от природы. Но при этом это знание, которому нельзя научиться от людей, нет достойных учителей. Сложный вопрос: можно обучить добродетели, или нельзя? Многие считают, что добродетель доступна обучению, но обучить ей не всегда получается. Сократ приводит в свидетели Феогнида, который в одной элегии говорит, будто добродетели можно научиться, а в другом месте говорит совсем наоборот. Из этого следует только один вывод: если кто-то сомневается по поводу добродетели, можно, или нельзя ей обучить, то такой не может научить добродетели, т.е. учителей нет, нет и учеников, значит, добродетели нельзя научиться. А если так, то добродетель вовсе не знание. Но тогда что? Сократ вновь возвращается к тому, о чем он говорил прежде, о припоминаниях души. Помимо знания мы имеем истинные суждения (правильные мнения: ὀρθὴν δόξα), благодаря которым постигаем природу вещей помимо знания (ἐπιστήμην) – иррационально. Если добродетели нельзя обучить на основаниях разумных (епистими), то к ней можно приблизиться, основываясь на правильных суждениях. Правильные суждения даруются богом, и они есть те истинные знания, которые душа приобрела до того, как стать человеком – они припоминания. Таким образом, нет добродетели ни от природы, ни от учения, и если она кому достается, то лишь по божественному уделу (θείᾳ μοίρᾳ), помимо разума.

Таков, в общем, исход этого диалога. В нем Платон показывает, что добродетель зреет в человеке не от упражнения и не от научения, не дается от природы, но проистекает от некого божественного замысла. Следовательно, упражнение в добродетели, или обучение ей, как и то, что некоторому человеку от природы дано быть, например, мужественным, или справедливым, но не знающим истинную причину добродетели, т.е. делание добродетели ради самой добродетели – не есть правильно. Если добродетель проистекает из божественного начала, то это – божественное – и является целью добродетели.

isolopheyАвва Прокл лежал в своей кельи на подстилке из соломы, покрытой толстой власяницей. Закутавшись в плед (большая редкость, кстати, для отшельника, этот плед он получил в подарок от сестры Атэкусы), взгляд его был направлен в одну точку, дышал он с трудностью, внутри что-то хрипело и булькало, губы его еле заметно шевелились, возможно он читал какую либо молитву, или размышлял вслух (хотя последнее вряд ли могло быть, ибо авва Прокл никогда не позволял себе размышлять вслух, находясь один, ведь таким образом, демоны могли бы проникнуть в помыслы, поэтому все свои мысли, авва тщательно скрывал от противных духов лукавства). Вдруг, около двери в келью послышались какие-то звуки, кто-то читал молитву, желая войти в келью. Авва перевел взгляд на дверь и произнес «аминь». Дверь отворилась и на порог вступил юноша. Казалось, что он только что вышел из первого юношеского возраста лицо его обрамлял легкий пушок. Авва взглянул на гостя и когда их взгляды встретились, юноша подошел к кровати, поклонился и взяв авву за руку примкнул к ней губами.- Оставь это, — сказал авва, — не стоит, я человек грешный.Юноша восклонился и сделал два шага назад.- Что тебе нужно, — спросил авва, — зачем ты пришел?- Я желаю присоединиться к божественному воинству преподобных монахов и испытать себя в отшельническом житии, посему я пришел к тебе, чтобы ты благословил меня и напутствовал.- Вот как, — авва пристально посмотрел на лицо юноши и заметил в нем твердость характера и мужественность, — будь добр, подай мне вот то питье, которое стоит на столе, вон в том глиняном небольшом кувшине.- Конечно, авва, — юноша метнулся к столу, взял кувшин и поднес авве.- А что это?- Лекарство, смесь вина, меда и яиц скисших в лимонном соке. Вот еще что, видишь очаг, принеси мне теплой водицы.- Хорошо, — юноша поднес ковш с теплой водой.- Ты заболел, отче?- Да, вот, Господь посетил. Захворал, застудил легкие, тебя Сам Господь послал мне, и я воспользуюсь тобой, чтобы ты за мной немного поухаживал, если ты не против.- Нет, т.е. — да, я, конечно, не против, я с радостью…- Вот и хорошо, что так. Знаешь, одиночество — наш бич, бич добровольный, на который мы обрекли себя сознательно, ради Бога. И это хорошо, потому что одиночество есть путь к себе, а путем самопознания, мы находим то божественное в нас, что связывает нас с Творцом, посредством теургического логоса, который Бог имеет в себе о нас. Но бывают моменты, когда мы подвергаемся испытанием нашего одиночества, вот, болезнь — пример такого испытания, но мы принимаем его с радостью, считая болезнь посещением Господним.- А почему Господним посещением, всегда хотел узнать.- Вероятно потому, что болезнь дает уразуметь нам нашу слабость, позволяя осознать тщетность многих вещей, которые могут завладеть нами, когда мы здравы, например: спесь, или неуемную отвагу (ведь, когда мы здоровы и сильны, то бываем дерзкими). Вот болезни показывают нам нашу слабость и скоротечность жизни, так мы познаем, что тленная наша хижина сия, невольно разрушается ветром времени.- Таким образом, болезнь — благо.- Не думаю, но может вести и к благу, хотя может и наоборот.- не понимаю. Ты же сказал, что она позволяет познать тщетность спеси и укротить дерзость.- Да, верно, но порок имеет два противоположных полюса.- В каком смысле?- Ну, к примеру дерзость — это гипербола мужества, от того, что дерзость излишне активная смелость, часто напрасная и не руководствующаяся разумом. Но если болезнь помогает избавиться от нее, по причине физической слабости, то порок может обратиться в недостаток и таким образом приступить к нам, нанося порчу душе.- Это как?- Смотри, излишек мужества, причем безрассудного, приводит к дерзости и ненужному героизму, ведь так мы рассудили?- Совершенно верно.- Ну а недостаток мужества к чему может нас привести?- Очевидно — к трусости.- Верно заметил, — авва налил из кувшина смесь и растворив теплой водой, сделал пару глотков, слегка скривился и откашлялся, — или же к малодушию: верно?- Верно.- Так стало быть, некто, болея, может быть уязвлен пороком малодушия. Вспомни Иова и его жену, Иов проявил богохвалебное мужество и посчитал болезнь справедливым Божиим посещением, а жена его малодушествовала и призывала его похулить Бога.- Так и есть.- Поэтому видишь как обстоит дело, болезнь может и вредить не только телу, но и душе, если душа не понимает истинную причину болезни, что она есть посещение Господне.- Теперь понятно.- Вот и хорошо, теперь ты узнал, на примере болезни, что одиночество, ради Бога не легко переносить и оно бывает подвержено многочисленным испытаниям. Здесь нужно проявить рассудительность и мужество, избегая его излишка и, так же, его недостатка. Но вижу желание твое твердое.- Точно так.- Но смею думать, что отшельничество тебе еще рано, и подобное испытание может быть для тебя вредно, посему я бы хотел удержать тебя при себе, какое-то время, а потом отведу тебя в Парамонову пустынь, где ты можешь пройти искус общежительного жительства, ведь так поступали и все мы в свое время.- Я так и сделаю, как ты велишь.- Очень хорошо. Тогда попрошу тебя принести воды из источника, вон там у двери найдешь сосуд. Источник находится шагов триста на север.

— Да, авва, — юноша, взяв сосуд, поспешно вышел, а авва Прокл проводил его взглядом, думая о том, что вроде как вчера был так же юн и бегал за водой своему престарелому учителю, великому Агапиту.

Page 3

isolopheyВ третьей книге «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», Диоген Лаэртский передает интересный рассказ, который приводит со слов Фаворина Арелатского, касающийся диалога «Федон», или «О душе», как его еще называли в древности.

Так он говорит, что когда Платон читал свой диалог, слушатели стали расходиться один за другим, так что разошлись все, кроме одного Аристотеля, который дослушал чтение Платона до конца. Если этот рассказ признать исторически достоверным, то, следует заключить, что событие это могло произойти после второго сицилийского путешествия Платона (не ранее 366 г. до н.э.).

А реакцию слушателей можно объяснить тем, что чтение трактата для них, знающих и помнящих аутентичную философию Сократа, оказалось чем-то таким, что не вписывалось в сократический дискурс, и, даже, противоречило ему. По сути дела, диалог «Федон» – диалог пифагорейский, а Сократ в этом диалоге типичный пифагореец. Поэтому справедливо говорит проф.

Теодор Эберт, что диалог «Федон» можно правилыю объяснить только при условии, что мы рассматриваем его как произведение, предназначенное для пифагорейской аудитории: «“Федон” – это послание к пифагорейцам». Рассмотрим основные этические мысли диалога. Прежде всего, Платон определяет, что составляет цель философа и говорит, что дело философа – освободить душу от оков тела.

Другими словами, очистить душу от всех страстей, с помощью добродетелей. Существует лишь одна правильная монета, – пишет Платон, – это разумение (φρόνησις), и лишь в обмен на нее должно все отдавать.

Лишь в этом случае будут неподдельны и действенны и мужество (ἀνδρεία), и целомудрие (σωφροσύνη), и справедливость (δικαιοσύνη) – одним словом, подлинная добродетель (ἀληθὴς ἀρετή), и она, в свою очередь, сопряжена с разумением (μετὰ φρονήσεως).

Между тем, истинное, что составляет цель философии – это действительно очищение от всех [страстей] (κάθαρσίς τις τῶν τοιούτων πάντων), а целомудрие, справедливость, мужество и само разумение – средство такого очищения. И пока в философе теплиться жизнь, все его стремление должно быть направленно к тому, чтобы приобщаться к добродетели и разуму.

И прежде всего, украшать душу не чуждыми (т.е.

– не тленными), но доподлинно ее украшениями – воздержностью (целомудрием; σωφροσύνῃ), справедливостью, мужеством, свободою (ἐλευθερίᾳ – от страстей), истиной (ἀληθείᾳ), а не гнаться за призрачными благами, телесными удовольствиями, богатством и нарядами, и ожидать смерть, украсившись добродетелью, готовый пуститься в путь, как только судьба призовет его из этой жизни.

Вот основные фрагменты, где упоминаются четыре кардинальные добродетели. Цель их здесь Платон полагает не только, как политически значимых, но, прежде всего – в очистительной их функции. Во главе их стоит разумение, которое придает разумное и действительное основание для мужества, целомудрия и справедливости. Разумное основание же заключается в том, чтобы духовно обогатиться в этой жизни, приготовив душу, украшенной истинными благами, к переходу в потусторонний мир.

Page 4

Источник: https://isolophey.livejournal.com/36377.html

Refy-free
Добавить комментарий