Анализ стихотворений «Признание» Пушкина и «Признание» Баратынского

Анализ стихотворений «Признание» Пушкина и «Признание» Баратынского

Анализ стихотворений «Признание» Пушкина и «Признание» Баратынского

Передо мною два произведенияс одним и тем же названием: «Признание»Пушкина и «Признание» Баратынского. Напервый взгляд, когда прочитаешь единожды,складывается ощущение, что стихи ободном и том же. Однако, при более глубокомизучении прорисовываются образылирических героев, испытывающихсовершенно противоположные чувства.

Сходства обоих стихотворенийзаключаются в следующем: по характеруоба произведения являются лирическойпоэзией, по жанру – элегия. В обоихстихотворениях лирические герои выражаютих очень откровенно, открывают сокровенныеуголки своей души.

Различия стихотворенийзаключается в том. Что если «Признание»лирического героя Пушкина трогательное.Нежное признание в настоящей любви,

И, мочи нет, сказать желаю,

Мой ангел, как я вас люблю!

то у Баратынского любовьуже прошла

И милый образ твой

И прежние мечтанья;

Безжизненны мои воспоминанья;

В произведениях прослеживаетсяразное отношение лирических героев ик жизни, и к любимой. Так, пушкинскийлирический герой – бесконечный романтик,жаждующий жизни, любви

Мой ангел, я любви не стою

Но притворитесь! Этот взгляд

Всё может выразить так чудо!

Ах, обмануть меня не трудно!

Я сам обманываться рад!

Любимая для лирическогогероя Пушкина – «небесное божество»

Я в умилении, молча, нежно

Любуюсь вами, как дитя!

Баратынский грустит

Печаль бесплодную рассудкомусмири

И не вступай, молю, в напрасныйсуд

Со мною

Не властны мы самих себе

И, в молодые наши мечты,

Даём поспешные обеты,

Смешные, может быть, всевидящейсудьбе

Его как будто веселит, чтонекогда любимая будет огорчена

И весть к тебе придёт, но незавидуй нам

Обмена тайных дум не будетмежду нами

Величие поэта в том, что онумеет создать настроение, создаваяхудожественные образы, может пойтисреди читателей своих единомышленников,проникая в сокровенные «уголки души».

Сопоставительный анализ стихотворений а.С.Пушкина «Монастырь на Казбеке» и м.Ю. Лермонтова «Крест на скале»

А.С.Пушкин «Монастырь на Казбеке»Высоко над семьею гор,Казбек, твой царственный шатерСияет вечными лучами.Твой монастырь за облаками,Как в небе реющий ковчег,Парит, чуть видный, над горами.Далекий, вожделенный брег!Туда б, сказав прости ущелью,Подняться к вольной вышине!Туда б, в заоблачную келью,В соседство бога скрыться мне!..М.Ю.Лермонтов «Крест на скале»В теснине Кавказа я знаю скалу.Туда долететь лишь степному орлу.Но крест деревянный чернеет на ней,Гниет он и гнется от бурь и дождей.И много уж лет протекло без следов,С тех пор как он виден с далеких холмов.И каждая к верху подъята рука,Как будто он хочет схватить облака.О, если б взойти удалось мне тудаКак я бы молился и плакал тогда;И после бы сбросил я цепь бытия,И с бурею братом назвался бы я.
Сходства
Оба стихотворения объединены темами: изображение вершин Кавказа и желание лирического героя подняться к вольной вышине.
Над семьею гор, Казбек; Туда б… подняться к вольной вышинеВ теснине Кавказа, скалу; о, если б взойти удалось мне туда…
В начале стихотворения оба поэта обращают свой взор на одну из самых высокихвершин Кавказа
Высоко, за облаками, над горами, далекий брег, к вышине, в соседство богаТуда долететь лишь степному орлу; он хочет схватить облака
В основе обоих стихотворений — религиозные символы, наводящие на размышление о жизни и судьбе
Монастырь, келью, бог Крест, молился
Выражена неудовлетворенность лирического героя своей судьбой, горячее желание изменить свою жизнь
Вожделенный брег, туда б… подняться, скрыться мнеО, если б взойти; сбросил бы цепь бытия
Использована антитеза, контраст
Ущелье — вышинеТеснина – скала, взойти — сбросил
Особенностью композиций стихотворений является то, что они состоят из двух частей: описания горы, вершины (у Пушкина – восхваление горы) и выражения мечты, желания лирического героя.
Играют ли поэты звуками? Несомненно. Легко заметить, что ударными в стихотворениях являются звуки О, А, Э, которые передают ощущение пространства, открытости, безграничности и повторяют звуки наиболее важных слов «монастырь на Казбеке» и «крест на скале» и постоянно напоминают о них
Высоко-семьею-гор-твой-шатер-твой-далекий-вольной-заоблачную-богаЦарственный–сияет-лучами-облаками-как-горами-туда-сказав-подняться-тудаКазбек-вечными-небе-реющий-ковчег-вожделенный-брег-ущелью-вышине-келью-соседство-мне: Кавказа-знаю-туда-деревянный-каждая-подъята-рука-облака-туда-плакал-тогда-я-бытия-братом-назвался-яСтепному-гниет-гнется-много-протекло-следов-пор-далеких-холмов-хочет-о- удалось –после -сбросилДолететь-крест-чернеет-дождей-лет—мне-цепь.Невозможно не заметить и аллитерацию – повторение согласных названия кр-ст-н-ск-л (крест на скале): в теснинеКавказа язнаюскалу.Туда долететьлишьстепному орлу…
Различия
А.С.Пушкин строит свое стихотворение в виде молитвы. Как известно, молитва состоит из двух частей: восхваление того, к кому ты обращаешься, описание его достоинств, только затем выражение просьбы, своего желания. Подтверждает это и прямое обращение: «Казбек, твой царственный шатер…». То, что это именно восхваление, восхищение, показывают такие слова:«царственный», «сияет вечными…», «как в небе реющий ковчег, парит…». Как видим, много положительно окрашенных слов, торжественной лексики. Использовано слово «вожделенный»со значением «давно и сильно желанный, страстно ожидаемый».Совсем иначе начал М.Ю.Лермонтов. он дает описание высокой скалы, его изменение во времени: здесь мало чувств, больше спокойного повествования, констатации фактов: «я знаю скалу», «крест деревянный чернеет», «гниет он и гнется», «много уж лет протекло». Здесь мы видим изобилие отрицательно окрашенной лексики:чернеет, гниет, гнется, от бурь и дождей, без следов…Свое горячее желание, мечту лирический герой передает через междометие «о, если б взойти…»
Образ монастыря в стихотворении многогранен. Поэт называет так Казбек, потому что, наверное, там, в вышине, царит покой, одиночество, близость к Богу. « В заоблачную келью»,- пишет поэт, имея в виду комнату для молитв, где человек наедине с Богом, в разговоре, в беседе с ним. И лирический герой мечтает «подняться к вольной вышине» именно за тем, чтобы быть в соседстве с Богом, вдалеке от мирской суеты, в молитвах, в размышлениях о вечном. Лирический герой Пушкина жаждет именно такого светлого покоя, душевного счастья.Интересны многозначные слова «шатер»и «ковчег». Шатер – это вершина, но во втором значении это и высокая пирамидальная крыша колоколен, церквей.Ковчег – во втором значении — ларец или сосуд для хранения ценностей или предметов церковного обихода, относящихся к обряду причащения, то есть чего-то очень важного и ценного. Как видим, оба слова ассоциируются с церковью, с молитвою, с богом.М.Ю.Лермонтов использует образ креста. Может быть, он имеет в виду Крестовую гору (вспомним эпизод из «Героя нашего времени»)? «Но крест деревянный чернеет на ней, гниет он и гнется от бурь и дождей. И много уж лет протекло без следов, с тех пор как он виден с далеких холмов. И каждая кверху подъята рука, как будто он хочет схватить облака». И ничего о молитвах, о боге. Герой мечтает взойти туда, чтобы сбросить «цепь бытия» и быть там, где рождается буря. Ассоциацию с богом дает слово «молился» и только. Само слово « бог» не появляется в стихотворении. И здесь уместно вспомнить «Молитву» :Не обвиняй меня, всесильный,И не карай меня, молю…За то, что редко в душу входитЖивых речей твоих струя;За то, что в заблужденье бродитМой ум далеко от тебя…Герой Лермонтова не открыл для себя бога, он не ищет покоя, а хочет породниться с бурей. И даже поднятая кверху рука у Лермонтова не символ обращения к богу, а символ некой агрессии – «схватить облака».
Где покой и счастье, там мало действий. И в самом деле, я насчитала в стихотворении Пушкина только 4 глагола и одно деепричастие, выражающие действия. Зато здесь много слов со значением признака – это 8 прилагательных и наречие.Дважды повторенное местоимение «твое» против одного «мне» явно показывает направленность не в свою сторону, не на собственное «Я», а на другого, на собеседника.В стихотворении М.Ю.Лермонтова использовано 14 глаголов, два кратких причастия и прилагательного, 3 прилагательного. Такое изобилие слов, обозначающих действия, передает жажду деятельности, стремление к беспокойной жизни, буре, показывает неудовлетворенность жизнью, мятежность.И в то же время в таком маленьком стихотворении поэтом использовано 5 местоимений «Я», что, несомненно, подтверждает индивидуализм, одиночество, замкнутость, сосредоточенность героя на самом себе, своем мире.
Стихотворение А.С.Пушкина более эмоционально насыщенное, вторая часть имеет интересный интонационный рисунок: три восклицания, правильно чередуемые, и кроме этого, анафора «туда б / туда б» с последующим обособленным членом создает внутристрочную паузу, помогая особо выделить это слово, это желание, эту мечту. Поэт и в первой части использует внутристрочную паузу дважды, вставляя обращение и обособленное определение, это придает медлительность и некую торжественность речи. Тому же способствуют и слова «реющий», «парит», «вечными», старославянизмы «вожделенный брег»…Напротив, здесь только одно восклицание, в самом конце стихотворения, как выражение наивысшего восторга. Интонационная картина стихотворения не отличается особенностью, она достаточно однообразна:В теснине Кавказа / я знаю скалу//Туда долететь / лишь степному орлу//Но крест деревянный / чернеет на ней//Гниет он и гнется / от бурь и дождей//Лишь единожды междометие «о» нарушает привычный рисунок: О// если б взойти / удалось мне туда//
Стихотворение А.С.Пушкина богато образными средствами. Здесь и эпитеты (вечными лучами, вольной вышине), олицетворения (монастырь парит),сравнение (как в небе реющий ковчег), метафоры (над семьею гор, далекий брег), повтор слов, антитеза, инверсия(высокосияет, как в небе реющий ковчег),анафора, восклицания, риторическое обращение, умолчание и др.Такого изобилия тропов не видим мы в стихотворении М.Ю.Лермонтова. Поэт использует олицетворение ( крест гнется),развернутое сравнение(как будто он хочет схватить облака),инверсию (крест деревянный, подъята рука, сбросил я), анафору (и после бы – и с бурею), повтор слов
«Монастырь на Казбеке» написано любимым размером А.Пушкина — четырехстопным ямбом. Почти в каждой строчке поэт пользуется пиррихием, что придает строчке легкость, воздушность (вспомним «парит», «реющий», «облаками»).Поэт использует парную и перекрестную рифму: первые 4 строчки написаны парной рифмой, последующие – перекрестной. Из этой закономерности выбивается 6 строчка «парит, чуть видный, над горами», повторяя рифму «лучами-облаками» и нарушая ожидаемую парную рифму «ковчег-брег». Это не случайность и не ошибка, таким образом поэт усиливает эффект ожидания, лишняя шестая строчка первой строфы совершает как бы лишний круг в небе – «парит».Поэт чередует мужскую закрытую рифму с женской открытой.Напротив, М.Лермонтов написал свое стихотворение амфибрахием, это делает его звучание более размеренным и медлительным. Мужская перекрестная рифма придает стихам некоторую жесткость и решительность

Источник: https://studfile.net/preview/4186850/page:7/

Баратынский:

Анализ стихотворений «Признание» Пушкина и «Признание» Баратынского

Начало XIX века принесло России большое количество чудесных поэтов, из которых мы помним в основном только Лермонтова и Пушкина. Тем не менее одним из ярких представителей поэтического кружка XIX века стал Евгений Абрамович Баратынский.

Краткая биография Баратынского

Баратынский вырос в семье отставного генерал-лейтенанта и фрейлины императрицы Марии Федоровны. В детстве хотел посвятить себя военно-морской службе, поступил в самое престижное учебное заведение империи – Пажеский корпус. Спустя четыре года Баратынский был исключен с запретом поступать на государственную службу, что оставило значительный след в его биографии.

На несколько лет Баратынский уезжает в деревню в Смоленскую губернию, где и начинает писать стихи.

В 1819-м поступает в Егерский полк в Петербурге. Знакомится с Дельвигом, Пушкиным, Вяземским, Кюхельбекером. Начинает печать свои первые стихотворения. Становится постоянным гостем дружеских поэтических вечеров.

После повышения по службе некоторое время живет в Финляндии. Долгое время вел тихую, спокойную, уединенную жизнь. После разрешения состоять при штабе генерала начинает вращаться в светских кругах. Евгений увлекается женой генерала – образ Закревской потом неоднократно прослеживается в его творчестве.

В связи с болезнью матери выходит в отставку и уезжает в Москву, там же женится. После издания поэм «Эда» и «Пиры» становится известным и желанным автором во многих журналах и альманахах, в частности, в журнале Дельвига «Северные цветы» и «Московском телеграфе» Полевого.

После восстания декабристов уходит в частную жизнь, считая невозможным близкие отношения поэта и власти. Продолжает писать для литературных журналов, управлять своим имением, посещать литературные встречи.

В 1843 году отправляется в путешествие по Европе, где в 1844 году скоропостижно умирает.

Характерные особенности творчества

Баратынскому была свойственна долгая работа над своими произведениями. Благодаря этому он стал одним из видных поэтов-романтиков своего времени. Для его творчества характерно:

— сосредоточенно-элегическое настроение;

— отсутствие социальной тематики;

— диалектизм (анализ душевных переживаний человека);

— выразительность и легкость слога;

— торжественно-скорбные настроения.

Критики считали Баратынского в первую очередь поэтом Пушкинской школы, поэтому не приняли его позднего творчества.

Анализ стихотворения Баратынского «Признание»

В 1824 году Баратынский увлекается женой генерала Аграфеной Закревской. Стихотворение Баратынского «Признание» написано именно в этом году. Вероятно, стихотворение посвящено именно ей. Анализ «Признания» Баратынского интересен тем, что стихотворение получило высокую оценку Пушкина.

В стихотворении Баратынский представляет нам мысли молодого человека, на первый взгляд — в форме монолога.

Потерявший былое чувство любви, юноша как бы рассказывает своей бывшей возлюбленной, почему так произошло, отвечая на ее вопросы, предупреждая ее возражения.

Таким образом, в стихотворении появляются сразу же два лирических героя – говорящий молодой человек и безмолвная героиня, между которыми завязывается разговор.

Герой Баратынского в своем признании говорит возлюбленной, что его чувства безвозвратно угасли, что они неподвластные времени. Он просит не ревновать к другой – нет никакой другой.

Таким образом, в стихотворении «Признание» Баратынский проводит две линии: борьбы любви и времени и борьбы любви и общества. Чувство угасло со временем, но герой рад, что оно было настоящим.

Он говорит о будущей любви по расчету, потому что так требуют от него социальные установки, и сожалеет, что настоящего чувства в его жизни, может быть, больше и не будет.

Герой смирился с таким положением и просит смириться с ним и свою бывшую возлюбленную.

Анализ выразительных средств стихотворения Баратынского

Для более полного раскрытия идеи стихотворения «Признание» Баратынский использует богатый арсенал изобразительно-выразительных средств.

Это и нарушение порядка слов («Я сердца своего не скрою хлад печальный»), и олицетворения («безжизненны мои воспоминания»), сравнения («жила неверной тенью»), риторические вопросы («кто знает?»), антитезы («мы не сердца под брачными венцами, мы жребии свои соединим»), анафоры («путь новый я избрал, путь новый избери»).

Стоит отметить большое количество эпитетов – «хлад печальный», «бури жизненной», «печаль бесплодная».

Интересны частые обращения к героине без наличия самих обращений – в виде глаголов повелительного наклонения – «верь», «возьми», «избери».

Источник: https://FB.ru/article/410712/baratyinskiy-priznanie-osobennosti-tvorchestva

Элегии. Анализ стихотворений «Разуверение», «Признание», «Любовь»

Анализ стихотворений «Признание» Пушкина и «Признание» Баратынского

Первые поэтические опыты Е. Баратынского относятся к 1818 г. (в 1819 г. они появляются в печати) – дружеское послание, альбомные стихи, мадригалы. Но своеобразие уже раннего Баратынского проявилось с особой силой в элегии («В этом роде он первенствует», – писал А.

Пушкин в 1827 г.). Элегия – это тот жанр, который принес Баратынскому ранний, громкий и заслуженный успех. Так, 2 января 1822 г. Пушкин пишет П.А.

Вяземскому: «Каков Баратынский? Признайся, что он превзойдет и Парни и Батюшкова, если впредь зашагает, как шагал до сих пор – ведь 23 года счастливцу!» (Баратынскому шел двадцать второй год, а самому Пушкину не было и 23 лет!) Или 1 сентября 1822 г. в письме к тому же П.А.

Вяземскому: «Мне жаль, что ты не вполне ценишь прелестный талант Баратынского. Он более, чем подражатель подражателей, он полон истинной элегической поэзии».

Элегии Баратынского резко отличались от элегий его предшественников: эта склонность к глубокому размышлению, привычка постоянно анализировать и исследовать свои чувства – новое слово в развитии жанра элегии. Едва ли не первым это по достоинству оценил Пушкин: «Баратынский принадлежит к числу отличных наших поэтов.

Он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко». Элегии Баратынского – элегии психологические. И это как бы определило его место в русской поэзии. Баратынский – поэт-лирик, поэт мысли, философ – и в этом своеобразие его элегий.

Традиционные элегические темы даны у Баратынского не в традиционной элегической тональности (разочарованность, тоска по отцветающей юности, сомнение, страдание). Баратынский внес новое как в содержание, так и в строение элегического жанра. Главное для него – движение души, психология переживаний.

Если у некоторых поэтов элегические и трагические мотивы переплетаются, то у Баратынского любовь – иллюзия:

Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей:
Разочарованному чужды
Все обольщенья прежних дней!
Уж я не верю увереньям,
Уж я не верую в любовь
И не могу предаться вновь
Раз изменившим сновиденьям!
Слепой тоски моей не множь,
Не заводи о прежнем слова
И, друг заботливый, больного
В его дремоте не тревожь!
Я сплю, мне сладко усыпленье;
Забудь бывалые мечты:
В душе моей одно волненье,
А не любовь пробудишь ты.

«Разуверение», 1821

Для Баратынского любовь – несбывшаяся мечта, то, что не придет никогда («уж я не верую в любовь»). И в этом не недоверие к любимой женщине, а неверие в саму любовь (любовь – сновиденье). В своей элегии Баратынский дает почти все значения слова «сон» (а в русской поэзии XIX  в. «сон» и «мечта» почти синонимичны): дремота, сновиденье, подчеркивая, «мне сладко усыпленье».

И этот «сладкий сон», поглотив прошлое, способен лирическому герою заменить настоящее. Баратынский прибегает к одному из своих любимых поэтических приемов – отрицательной частице «не»: «я не могу», «не верю», «не верую» – говорит герой о самом себе. «Не искушай», «не множь», «не заводи», «не тревожь» – обращается он к героине.

Да и само слово «любовь» сопровождает та же частица «не»:

В душе моей одно волненье,
А не любовь пробудишь ты.

Давно замечено, что в своих «любовных» элегиях «певцом любви» Баратынский никогда не был:

Мы пьем в любви отраву сладкую;
Но все отраву пьем мы в ней,
И платим мы за радость краткую
Ей безвесельем долгих дней.
Огонь любви – огонь живительный,
Все говорят, но что мы зрим?
Опустошает, разрушительный,
Он душу, объятую им.

Это начало элегии Баратынского «Любовь» (1824). То же неверие в силу любви поэт выражает в этом стихотворении с таким неоднозначным названием. Элегия построена на своеобразной антитезе: «радость краткая», но «отрава сладкая». Огонь живит и разрушает душу, любовь – блаженство и страдание, но бывает она лишь в «цветущей младости» (да и то в «златых снах»).

Лирический герой Баратынского не отдается полностью охватившему его чувству. Он не может любить самозабвенно. И элегия «Признание» (1823) – это не признание в любви, а признание в охлаждении чувства:

Притворной нежности не требуй от меня,
Я сердца моего не скрою хлад печальный.
Ты права, в нем уж нет прекрасного огня
Моей любви первоначальной.
Напрасно я себе на память приводил
И милый образ твой, и прежние мечтанья:
Безжизненны мои воспоминанья,
Я клятвы дал, но дал их выше сил.

В стихотворении доминирует антитеза прошлое (любовь – «прекрасный огонь») – настоящее (сердца «хлад печальный»). Прежнее чувство умерло:

И пламень мой, слабея постепенно,
Собою сам погас в душе моей.

Невозможно повторение того, что пережито, и если прошлое не забыто («безжизненны мои воспоминанья»), то скоро и эти мечтанья навсегда исчезнут («напрасно я себе на память приводил»). Любви не вернуть («Вновь забудусь я: вполне упоевает // Нас только первая любовь»).

В этом виновата и судьба («но в бурях жизненных развлекся я душою» – своеобразный поэтический парадокс Баратынского).

Поэт как бы рисует различные оттенки этого чувства, все стадии охлаждения, переживаемые лирическим героем: «милый образ» сменяют «притворная нежность», вынужденные клятвы:

Но в бурях жизненных развлекся я душою,
Уж ты жила неверной тенью в ней.
И, наконец, безучастно-жестокое:
Прощай! Мы долго шли дорогою одною;
Путь новый я избрал, путь новый избери;
Печаль бесплодную рассудком усмири
И не вступай, молю, в напрасный суд со мною.

Углубление психологического содержания и вкрапление реалистических деталей характерны для элегии Баратынского:

Кто знает? мнением сольюся я с толпой;
Подругу, без любви – кто знает? – изберу я.
На брак обдуманный я руку ей подам
И в храме стану рядом с нею.

Опять любовь – «сон», «мечтания», да и будущая невеста преданна, «быть может, лучшим снам».

И опять негативная частица «не»: «я не скрою», «я не пленен», «любить не буду», «не забудусь я»; то же обращение к героине: «не требуй», «не завидуй», «не вступай». Да и что ждет лирического героя в его «обдуманном» браке:

Обмена тайных дум не будет между нами,
Душевным прихотям мы воли не дадим,
Мы не сердца под бранными венцами –
Мы жребии свои соединим.

Поэт заканчивает элегию четверостишием, которое само по себе составляет целое стихотворение, настолько оно афористично, прекрасно и глубоко:

Не властны мы в самих себе
И, в молодые наши леты,
Даем поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе.

Но в этих четырех строчках и насмешка над собственной суровостью – только судьбе дано расставить все по своим местам.

Глубокий лиризм, психологическое содержание, анализ душевных переживаний, стремление вырваться из жанровых рамок, оригинальность обратили внимание читателей на эту элегию. Пушкин писал А. Бестужеву (12 января 1824 г.): «Признание» совершенство. После него не стану печатать своих элегий».

Человек и «всевидящая судьба», душевная изолированность и непонимание, человек и поиски истины, загадки бытия – все эти вечные темы, затронутые Баратынским в его ранних элегиях, найдут дальнейшее отражение в его позднейшем творчестве. Углубленный анализ чувств – все перипетии, все нюансы душевных переживаний (любовь, вера, измена), этот глубокий психологизм приведет к созданию философской лирики Баратынского.

Источник: https://licey.net/free/14-razbor_poeticheskih_proizvedenii_russkie_i_zarubezhnye_poety/71-russkaya_poeziya_xix_veka/stages/4293-elegii_analiz_stihotvorenii_razuverenie__priznanie__lyubov.html

Раскрытие мотива любовного охлаждения и его связь с темой смерти души в элегии «Признание» — Евгений Абрамович Баратынский

Анализ стихотворений «Признание» Пушкина и «Признание» Баратынского

Пушкин писал:

«”Признание” – совершенство. После него никогда не стану печатать своих элегий…»[1].

«Признание» — одна из вершин поэзии Е.А. Баратынского и предмет исследования всех, кто интересовался творчеством этого поэта. В нем в наибольшей степени проявляется его рационализм, своеобразно раскрывается мотив любовного охлаждения, и тема «смерти любви», трансформирующаяся в «смерть души», в нем оригинально представлена.

В стихотворении представлена ситуация расставания лирического героя с возлюбленной. Эта тема часто появлялась в элегиях, и причинами были, в основном, измены возлюбленной. Иногда герой расставался с возлюбленной, надеясь, что расстояние и время заглушат любовь, но все еще продолжал любить.

Причиной могла служить и трагическая смерть любимой девушки. Но всегда герой страдал, томился, не находил себе места, обвинял либо судьбу, либо ветреность неблагодарной возлюбленной. В стихотворении «Под небом голубым страны своей родной…» (1826г.) А.С.

Пушкина поднимается тема любовного охлаждения самого героя:

Но недоступная черта меж нами есть.

Напрасно чувство возбуждал я:

Из равнодушных уст я слышал смерти весть,

И равнодушно ей внимал я. [2]

Но лирический герой только задается вопросом: «Где муки, где любовь?»[2], но не дает ответа.

У Баратынского та же тема любовного охлаждения раскрывается более подробно:

Притворной нежности не требуй от меня,

Я сердца моего не скрою хлад печальный.

Ты права, в нем уж нет прекрасного огня

 Моей  любви  первоначальной.

Напрасно я себе на память приводил

И милый образ твой и прежние мечтанья:

Безжизненны мои воспоминанья,

Я клятвы дал, но дал их выше сил.[3]

Герой отталкивает бывшую возлюбленную и прямо говорит ей, что любви больше нет. Он не притворяется, не пытается смягчить ситуацию, но при этом он не винит ее ни в чем. С самых первый строк он начинает исследовать ситуацию утраты любви, приведшие к этому причины, свои настоящие чувства, причем с психологической точностью и безжалостностью.

Очень тонко подбираются эпитеты: «притворная нежность», «безжизненные воспоминания». Герой понимает, что теперь он абсолютно равнодушен к былой возлюбленной, в нем не осталось даже нежности, заботы, внимания, интереса к тому человеку, который был так любим, так долго жил в сердце, без которого герой, возможно, не представлял своей жизни.

Он не ощущает симпатии, теплоты к прошлому, или наоборот тоски, раздражения на прошлое или на близкого в прошлом человека. Чувство его умерло, что доказывают метафоры и эпитеты, используемые автором: в сердце «хлад», воспоминания «безжизненны», «огня любви» больше нет.

Последнюю метафору можно соотнести с угасанием и самой духовной жизни («жизнь уподоблялась нити (нить жизни), факелу (факел жизни, светильник жизни, пламенник жизни, а также пламень жизни, огонь жизни)…»[4]). Данное сопоставление позволяет расценивать смерть любви как духовную смерть героя.

В его душе только абсолютное равнодушие, но нотки грусти все-таки проскальзывают  в его словах. Например, хлад его сердца «печальный», значит он жалеет о потери чувства, образ бывшей возлюбленной для него всё еще «милый», но теплота и близость, придаваемый эпитетом, превращаются в холодную констатацию объективного факта.

Он пытался вернуть любовь воспоминаниями, но это напрасные старания. Герой оглядывается назад, но там всё безжизненно, как в пустыне. Он использует несколько стертых метафор («сердца хлад», «огня моей любви»), но они звучат здесь искусственно, как будто автоматически герой их употребляет для того, чтобы объяснить героине ситуацию на ее языке.

И даже слова «прекрасного огня моей любви первоначальной» могут быть восприняты как фраза, несобственно-прямая речь героини (они следуют после слов «ты права»).

Герой с самых первых строк кажется бессильным в борьбе за свою любовь. Она исчезла сама по себе, и единственное, что остается ему – это понять, почему так произошло, и смягчить удар, который он наносит некогда дорогому ему человеку. Он анализирует и одновременно объясняет героине:

Я не пленен красавицей другою,

Мечты ревнивые от сердца удали;

Но годы долгие в разлуке протекли.

Но в бурях жизненных развлекся я душою.

Уж ты жила неверной тенью в ней;

Уже к тебе взывал я редко, принужденно,

И пламень мой, слабея постепенно,

Собою сам погас в душе моей.[5]

Причина не в измене, а в естественном ходе жизни. Герой провел много времени вдали от возлюбленной, погруженный в свои дела и проблемы. Он просто о ней стал забывать.

Так часто бывает, что вступая в новых жизненный этап, приобретая новых друзей, знакомых, человек забывает о прошлом, теряет интерес к прежним увлечениям, равнодушно читает письма старых друзей, или же просто взрослеет. Разум одерживает победу над чувствами.

Романтическое мировоззрение оказывается неприспособленным к жизни. Благородные порывы разбиваются о грубую логику и правила. Реальность учит своим законам, и рациональный ум выходит на первое место.

Прежние идеи, интересы, кумиры теряют свою актуальность, и человеку приходится от них отказываться ради благополучия, успеха и просто счастья, неидеального, о котором мечтал всю юность, но реального, разумного.

И здесь лирический герой не винит ни себя, ни героиню, но время и расстояние. В этом заключается оригинальность раскрытия Баратынским мотива любовного охлаждения.

Романтического страдания по утраченной или преданной любви герой не испытывает.

Он теперь рационально мыслит, а разум всегда уверен, что незачем думать и жалеть о прошлом, нужно жить настоящим и заботиться о будущем. Сердце и душа героя подчинились его уму.

«Образ этого, как будто уже знакомого нам разочарованного героя в “Признании” резко снижен, лишен всякой элегической условности.

Не осталось ничего от традиционного “певца”, оплакивающего утрату весны своей: рассказ героя о самом себе реалистически точен и прозаически трезв; разочарованность его не только проявляется в конкретной ситуации, но впервые (после Онегина) выводится из обстоятельств жизни.

Перед нами точно зафиксированный процесс охлаждения чувства. Любовь погасла не из-за каких-то романтических причин . Она задушена будничными обстоятельствами будничной жизни»[6] — как точно замечает И. Л. Альми.

Исповедь героя похожа на обыкновенный разговор двух прежде близких людей при встрече. Здесь нет пафоса, нет патетичных фраз, риторических восклицаний.

Автор использует всю ту же традиционную метафору погасшего пламени для объяснения утраты чувства, которое было смыслом жизни для души героя, и без которого она погибла,  а также словосочетания «в бурях жизненный» для обозначения закономерного потока жизни.

  В этом стихотворении отсутствует мотив сна, но не один раз используются слова «мечтания», «мечты».

Семенко отмечает, что «близко к значению “сна” и значение слова “мечты”. “Мечты ревнивые от сердца удали”, — говорится в “Признании”. “Любовные мечтанья”, “прежних лет мечтанья”, “мечтанья юные” и т. п. всегда появляются у Баратынского в противопоставлении иллюзорного действительному»[7].

Любовь – иллюзия, новое чувство – тоже, их пламень в душе погас, в сердце холод, а воспоминания безжизненны. Всё это метафорически говорит о духовной смерти героя. В его душе тоска по прошлому, разочарование в любви, и еще равнодушие.

Он позволил разуму вести себя, а душе мирно дремать, ни о чем не заботясь. Она устала, она жаждет покоя, и получает его, но вечным, безвременным. И прошлое – иллюзия. От него остались одни разочарования. Все мечты не сбылись, все старания были бесполезны, все порывы ни к чему не привели.

Прошлое измотало душу, сделало ее равнодушной ко всему, и даже убило её.

Интересен в стихотворении и образ «неверной тени». Мысль о бывшей любимой живет в душе словно тень, словно легкая дымка проходит сквозь ее сон. Причем тень «неверная». В словаре Даля находим значения:

«Верный, исповедующий истинную веру; | вполне преданный вере своей, верующий безусловно; | сполна кому или чему преданный, неизменный, надежный, на кого можно положиться; | не ложный, правдивый, точный, истинный, подлинный, достоверный»[8].

Лирический герой потерял веру в свою любовь, потерял веру, возможно, и в то, что когда-либо еще увидит ее.

Он считал своим долгом сохранить свои чувства к ней, помнить ее, быть ей верным, но жизнь сама навела его на другой путь.

Он не хотел ее отпускать, поэтому заставлял себя  взывать к ней, поэтому принужденно, без душевного отклика. Он винит себя, что не удержал любви, и уколы совести остались в образе тени бывшей возлюбленной в его душе.

У Пушкина в элегии «Под небом голубым страны своей родной…» также присутствует этот образ:

Где муки, где любовь? Увы! в душе моей

Для бедной, легковерной тени,

Для сладкой памяти невозвратимых дней

Не нахожу ни слез, ни пени. [9]

Здесь также тенью (призраком) является образ возлюбленной, к которой лирический герой больше ничего не испытывает. Но возлюбленная пушкинского героя умерла. Он не чувствует горя, боль утраты, не плачет по покинувшему этот мир человеку.

Возлюбленная же героя Баратынского жива. Но жива ли она для самого героя? Возможно, вместе с прошлым, вместе с душой для него умерла и она. Он больше не воспринимает ее как близкого человека.

Она навсегда останется для него тенью, «безжизненным воспоминанием».

Герой тяжело переживает свою духовную смерть:

Верь, жалок я один. Душа любви желает,

Но я любить не буду вновь;

Вновь не забудусь я: вполне уповает

Нас только первая любовь.[10]

«Жалким» его делает утрата любви, только любовь даёт полноту ощущения жизни. Он уверен, что любить можно только раз, и это первое чувство настолько сильно, что истощает все душевные силы героя. Больше герой не сможет это пережить, не сможет воскресить свою душу.

Он очень категоричен в своих высказываниях. Видно, как его словами управляет разум, как рационализм завладел всеми его суждениями. Перед героиней больше не пылкий юноша, любивший её, но взрослый здравомыслящий человек. Недаром здесь звучат как синонимы «любить» и «забудусь».

Последнее слово многозначно:

«Забываться, забыться, о деле, вещи: быть забываему, выходить у кого из памяти. Дело это забылось как-то. | О человеке становиться беспамятным; от дряхлости: выживать из ума; в болезни: быть не при себе, не в памяти; засыпая: дремать»[11].

Герой больше никого не полюбит, то есть он больше не задремлет, не заснет. В этом строчке снова возникает мотив мечтаний. Волшебное, прекрасное чувство, любовь, к которому герой стремился всю свою юность, кажется ему иллюзией.

Кроме того, как и в «Разуверении» появляется мотив больного («забыться» как потерять сознание, впасть ненадолго в беспамятство). Но если в «Разуверении» смерть души была для героя болезнью, то в «Признании» возврат любви равен заболеванию.

Герой этого стихотворения более трезво мыслит. Трезвость пронизывает все его дальнейший рассуждения:

Грущу я; но и грусть минует, знаменуя

Судьбины полную победу надо мной;

Кто знает? мнением сольюся я с толпой;[12]

Пережив утрату романтических иллюзий, смерть собственной души, угасание своей любви, казавшейся поначалу вечной, герой отдает себя в подчинение судьбе. Он сдается.

Он вполне верит, что станет обычным обывателем, частью толпы, изберет тихое, разумное счастье, женится на подходящей ему девушке, не на той, которую любит, а на подходящей, с хорошим приданым и характером. Этот брак будет разумен не только с общественной точки зрения, но теперь и с точки зрения самого героя, ведь он «мнением» сольется «с толпой».

Свет считает необходимым обдуманный брак, приносящих материальную пользу. Но супруги не будут в близких отношениях, между ними не будет «обмена тайных дум», который является для героя признаков настоящей любви и настоящей духовной жизни. Свобода в желаниях, неограниченное проявление чувств, принятие их другим человеком  — вот то, что поддерживает жизнь души.

  А ее смерть для автора  заключается именно в противоположном образе жизни: скучном, однообразном, закономерном, обывательском. Все порывы души глушатся размышлениями ума. Она дремлет в бездействии и уже ничего не желает. Лирический герой Баратынского не хочет такой жизни, но выбора у него нет. Утрата романтических иллюзий – традиционный этап взросления.

Это его судьба, и противиться ей он не в силах. Она одерживает «полную» победу над героем. У него нет ни малейшего права на собственный выбор. Ему остается только идти, не противясь, по течению жизнь как бы в полусне, неосознанно.

Герой не индивидуален в своей судьбе. Его участь ждет многих. Своим решением он губит не только чувства бывшей возлюбленной, но и жизнь его будущей избранницы. Все трое будут несчастны, но для героя это неизбежно, и он не пытается это предотвратить:

Не властны мы в самих себе

И, в молодые наши леты,

Даем поспешные обеты,

Смешные, может быть, всевидящей судьбе.[13]

Стихотворение заканчивается обобщающим выводом – излюбленным приемом Баратынского. Анализ чувств завершен, выявлена закономерность, которую можно применить ко всем людям. Индивидуальные переживания героя, таким образом, становятся общечеловеческими.

Эта элегия – настоящее открытия автора и поистине шедевр. В ней мастерски трансформируется мотив любовного охлаждения. Герой здесь – не романтический герой. Он не страдает, не проклинает судьбу, не терзается непреодолимой страстью.

Это обыкновенный человек, бывший романтиком, но повзрослевший, понявший жизнь и ее законы. Причины утраты любви он видит в обычном течении жизни, в обстоятельствах, во времени и расстоянии. Его рационализм убийственен. Он даже не пытается воспротивиться судьбе.

У него «способность доходить до конца в самых нелестных представлениях о себе самом, беспощадная трезвость видения»[14] – как замечает Альми. И причина этой трезвости в том, что душа его мертва: она устала, она хочет покоя, она дремлет.

Не сумев уберечь, сохранить пламя первой любви, душа героя не способна в то же время полюбить вновь, а жизни без любви для нее не существует.  У нее просто нет душевных сил для борьбы с роком, и, в конце концов, она погибает.

Герою же остается плыть по течению судьбы, а это значит жить обывательской, обычной жизнью. В этом поэт видит духовную смерть. В предыдущих стихотворениях были описаны симптомы смерти души: равнодушие, разочарование, уныние. Здесь даны последствия.

«Пройдет немало лет, целая историко-литературная эпоха, прежде чем воздействие объективного хода событий на помыслы и поступки людей будет осознано настолько, что смогут быть написаны следующие слова Тургенева: “Обстоятельства нас определяют; они наталкивают нас на ту или другую дорогу, и потом они же нас казнят”[15].

Прежде чем зависимость личности от окружающей среды станет предметом раздумий Герцена, Чернышевского, Добролюбова. Нечего и говорить, что между этими раздумьями и философией ранней лирики Баратынского — дистанция огромного размера.

Но в элегиях Баратынского — зачатки того процесса, которому предстоит огромное будущее»[16] — утверждает Фризман.

Примечания:

[1] Пушкин А.С. Собрание сочинений: В 10 т. М.; Л.: .: Изд. АН СССР, 1951. Т.10. С. 78.

[2] Пушкин А.С. Полн. Собр. соч. В 10-ти т. М.; Л.: Изд. АН СССР, 1950. Т.2. С. 332.

[3] Баратынский Е. А. Полн. собр. соч.: В 2 т. / Гл. ред. М.Л. Гофман. СПб.: Издание разряда изящной словесности Императорской Академии Наук, 1914. С. 57.

[4] Григорьева А.Д. Поэтическая фразеология Пушкина. М.: Наука, 1969. С. 151.

[5] Баратынский Е. А. Полн. собр. соч.: В 2 т. / Гл. ред. М.Л. Гофман. СПб.: Издание разряда изящной словесности Императорской Академии Наук, 1914. С. 57.

[6] Альми И.Л. Элегии Е.А. Баратынского 1819-1824 годов. С. 137.

[7] Семенко И.М.. Поэты пушкинской поры. С. 235.

[8] Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. СПб.; М.: Изд-во Тип. Товарищества М.О. Вольф, 1903-1909. Т. 1. С. 443.

[9] Пушкин А.С.  Полн. Собр. соч. В 10-ти т. Т.2. С. 332.

[10] Баратынский Е. А. Полн. собр. соч.: В 2 т. / Гл. ред. М.Л. Гофман. Т. 1. С. 57.

[11] Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. Т.1. С. 1389.

[12] Баратынский Е. А. Полн. собр. соч.: В 2 т. / Гл. ред. М.Л. Гофман. С. 57.

[13] Баратынский Е. А. Полн. собр. соч.: В 2 т. / Гл. ред. М.Л. Гофман. С. 58.

[14] Альми И.Л. Элегии Е.А. Баратынского 1819-1824 годов. С. 138.

[15] Тургенев И.С. Полн. Собр. соч. и писем: В. 6 Т. М.; Л., Изд-во АН СССР, 1963, С. 168.

[16] Фризман Л.Г. Жизнь лирического жанра. Русская элегия от Сумарокова до Некрасова. С. 109.

Источник: http://xn----8sbacdgmc1aegfl9ag0ctq5o.xn--p1ai/analizy-stihotvoreniy-baratinskogo/analyz_priznaniye/

Refy-free
Добавить комментарий